— И что ты будешь делать? — опешила Юля.

— Ничего, как и мой отец, ждать, пока меня возненавидит Ольга.

— А что говорит та, в которую ты влюблен? — ответила она

— Ничего. Она замужем, счастлива с мужем.

Юля обдало одновременно холодом — ледяным, студеным — и жаром. Заломило в висках, кончики пальцев онемели, живот скрутило спазмом боли. Нет. Нет. Нет!

— Эта женщина… это я? — с ужасом проговорила Юля.

Чего именно она испугалась, она не могла ни понять, ни проанализировать. Испугалась, как если бы увидела в расстоянии прыжка от себя голодного, хищного зверя.

Юра едва заметно усмехнулся, мгновенно постарался скрыть усмешку, одновременно скользнул по Юле рассеянным, скорее даже равнодушным взглядом, мягко улыбнулся. Притянул её к себе, обхватил за плечи, легко сжал, каким-то профессиональным, или дружеским движением. Не жестом влюбленного мужчины. Абсолютно точно… Дружеское участие, не более.

— Пупс, я отымел тебя, как захотел, выставил через десять минут, так поступают с любимыми женщинами?

— Нет… — пришлось произнести Юле то, что было очевидно, плавало, как ряска в конце лета на озере, напротив их дома с Симоном. Ни зайти в воду, ни выйти без облепившей с ног до головы ряски.

Юра ненавязчиво играл с ее волосами, игнорируя укладку. После останется только завязать волосы в высокий хвост. Делал массаж головы, отчего глаза сами собой закрывались, дыхание учащалось, сердце начинало биться сильнее, ритмичней. Гладил по плечам, задевал шею, надавливал, даря поистине райское наслаждение.

— Это не ты Юля, не ты.

«Не ты» утонуло в поцелуе, который спровоцировала сама Юля. Не случайном, как когда-то, когда Юля смотрела на снег, не в силах оторвать глаз от фонаря. Не бессвязном и болезненном, как в постели, на которую не имела прав.

В поцелуе нежном, открывающем что-то новое, какие-то особенные грани в мужчине, который с силой прижимал её к себе, при этом, давал полную свободу действий. Словно встать и уйти для неё — не проблема.

Это был поцелуй — обещание. Поцелуй — ожидание. Поцелуй — желание.

— Невозможно хочу тебя, хрустальная, — глухо прошептал Юра, будто оставлял следы от сказанного на нежной коже Юли.

— Живешь с одной, влюблён в другую, хочешь третью. Ваше дело — труба, пациент, — усмехнулась Юля. — Я тоже хочу… что делать с этим? — спокойно, где-то цинично, продолжила она. — Хочу.

Юля позволила его рукам пройтись по пуговицам ее халата. Высвободить из плена футболки и бюстгальтера грудь, совсем не беспокоясь о том, что они не одни в больнице, в курилку в любой момент мог подняться кто угодно. От врачей, до ушлых пациентов, узнавших, где можно затянуться без страха быть осужденными.

— Год, дай нам год… Дай мне год, — не отрывая губ от Юлиной груди прошептал Юра.

— Я дам тебе год, — простонала Юля.

Через день она нашла у себя на столе одну розу, кустовую, нежную, как она любит. И записку. «Мне нужен этот год».

Юля молча сидела в кресле в просторной гостиной и смотрела в пустоту. Светлые волосы взлохмаченными прядями закрывали половину лица, следы косметики размазались по тонкой, фарфоровой коже лица, как неопрятные мазки кисти юного художника. Мятая, застиранная одежда — трикотажные пижамные брюки некогда фиолетового цвета, черная, с чужого плеча, толстовка с надписью «Олимпиец».

Она словно замерла между пространствами, слилась с тишиной собственного дома, впитала ее в себя, как невыносимо горькую микстуру, которая не поможет, напротив — убьет.

Плечи напряжены, пальцы впились в мягкий подлокотник кресла, губы сжались в тонкую линию. Юля напоминала фарфоровую куклу — красивую и сломанную.

Сегодня она была одна. Ким, к его великому удовольствию, гостил у Адель, которая не любила оставаться на ночь у Юли, зато с удовольствием брала погостить правнука. Родители впервые за долгий период, когда их графики никак не совпадали, уехали в путешествие по Европе. Иногда присылали восторженные сообщения, фотографии, делились впечатлениями. Юля догадывалась, что вовсе не Колизей настолько вдохновляет тонкую натуру мамы.

А Симон… Юля не могла вспомнить, понять, когда случился переворот в его сознании, когда он стал настолько недоволен своей жизнью, что предпочел неизвестное далеко своей красавице жене и сыну. Чем больше она думала, тем отчетливей понимала — это всегда было в нем. Преодоление себя вопреки обстоятельствам. Ступенька, еще ступенька, еще…

Пока Юля с воодушевлением обустраивала их общий дом, Симона перестала устраивать сегодняшняя ступенька.

Дела в Федерации шли неважно, денег, даже с учетом Юлиной зарплаты, не хватало на обустройство нового дома, обслуживание, иногда на самые необходимые нужды семьи. Юлю, выросшую в семье со средним достатком, такое положение не огорчало. Она умела экономить, могла приготовить больше и дешевле, выйти на праздник в платье, которое уже видели на ней. Мелочи, не имеющие значения, пустяки, которые так или иначе решатся.