— Делить не хочешь?

— Не хочу.

— А придется делить! Как там говорится: «любовь долготерпит, милосердствует, не завидует…» Потерпишь! — Она ударила со всей силы в грудную клетку Юры, он не шелохнулся, не отпустил своих рук от ее плеч. — И милость проявишь, — ударила еще раз, и еще. — И завистью захлебнешься!

Удар, удар, удар! Безостановочно, в унисон собственному зашкаливающему сердцебиению. После такой же безостановочный, рваный, захлебывающийся в невыносимых эмоциях поцелуй.

Неважно, что желание близости смешивается с животным отчаянием. Неважно, что происходящее не имеет смысла. Неважно, что могут увидеть. Всё неважно.

И все-таки Юля нашла в себе силы оторваться от желанных до острой боли губ, рук, дыхания поцелуя. Вырваться из теплых, крепких, необходимых рук. Отошла на половину шага, чтобы проговорить, тяжело, сначала почти по слогам, а потом уверенней и выше с каждым словом:

— Знаешь, я пойду, Юра. Пойду. Иди к своей беременной жене, ты говорил, у неё проблемы. Будь с ней, ей ты нужней. Я справлюсь, обещаю, справлюсь. Не думай обо мне. Просто ещё одна хуева ступенька, а впереди — грёбанная лестница этих педерастических ступенек. Иди!

В ту неделю ей было плохо, как не было давно, даже после развода она не чувствовала настолько острого, убийственного одиночества. Юля почти отвыкла от поцелуев, объятий, старательно избегала тактильного контакта даже с родными, близкими людьми, чтобы не провоцировать собственную жажду объятий. Сейчас же оказалась вдруг в невероятном притяжении тел, ощутила болезненное, схожее с инстинктивным желание.

Все это смывало почти налаженное душевное равновесие в унитаз. Юле требовались объятья, как наркоману, перед которым покрутили пакетиком с белым порошком, доза.

Юра зашёл в ординаторскую в её отделении, когда все ушли домой, лишь Юля занималась рутиной работой, часто бестолковой, но все же необходимой, отнимающей массу времени. Прошел под молчаливым взглядом, устроился в кресле, будто делал это постоянно.

— Иди сюда, — прошептал Юра, сидя в кресле — большом, кожаном, мягком, опускаясь в которое, проваливаешься в негу — подарок спонсора.

— Зачем? — Юля посмотрела на нежданно ожидаемого гостя.

— Иди, иди, — повторил Юра, демонстративно похлопал по обивке.

Юля подошла. Не могла не подойти, даже если бы собрала остатки всех своих сил. Всю целеустремлённость, работоспособность, ум, так часто восхваляемый коллегами.

— Садись, — велел Юра, едва раздвинув колени.

Она села между его ног, облокотившись спиной ему на грудь, словно делилась усталостью, напряженностью. Пальцы её рук слегка тряслись, коленки дрожали, когда он обнял её и прижал к себе.

— Что ты делаешь? — тихо-тихо спросила она, будто на самом деле нуждалась в ответе.

— У нас пятиминутка обнимашек, — в унисон ей шепнул Юра.

— Что? Что? — засмеялась она.

— Пятиминутка обнимашек. Всем нужны объятия и кусочек шоколадки. — Юра быстрым движением достал из кармана шоколадку, протянул Юле. — Мы будем обниматься и есть шоколад.

— Я сражена.

— Я на это рассчитывал, хрустальная девочка.

Они сидели дольше пяти, десяти минут, возможно, дольше часа. Делились тишиной и дыханием. Не нужно было что-то говорить, в чём-то признаваться, озвучивать обоим известное. Проговаривать то, что оба понимали без слов и намеков.

Можно было просто сидеть здесь, именно на этой ступеньке, не рваться в никуда. Покачиваться в такт лёгкой музыке, которую включил Юра, слушать дыхание друг друга, почти проваливаясь в сон.

— Я люблю тебя, пупс…

— Я тоже, наверное…

— Знаю.

Стандартная больничная палата на одного человека, со всеми удобствами, включая сан узел, панель телевизора на стене, маленький холодильник и невозможно белый потолок перед глазами.

Невозможно белый и невозможно высокий.

Женщина, чья бледная кожа практически сливалась с подушками, а губы отдавали неестественной синевой, смотрела в белизну этого потолка.

На бледном лице, у глаз, виднелась сеточка разбегающихся морщинок, едва уловимых, но на тончайшем папирусе светлой кожи — заметные.

Неестественная бледность, сродни синюшности, сухость кожи рук на светлых простынях не скрывали красоту женщины. Изысканную, нежную, редкую. Словно нарисованные тонким слоем акварели черты лица аккуратны и неподвижны.