Иногда она устало моргала, переводила взгляд от потолка к окну и снова застыла в неестественной, статичной позе. Лишь трепет синей венки на шее выдавал теплящуюся жизнь.

— Юля, Юль… — как сквозь тонны воды над собственным, распластанным на казенных простынях телом, услышала она. — Ты напугала нас.

— Что со мной? — ей с трудом удалось выговорить три жалких слова.

— Основная проблема — кровопотеря. Ты здорово нас, напугала меня, пупс.

— У врачей всегда всё атипично, — прошептала Юля с закрытыми глазами, пряча за полупрозрачными века вязкие, как смола мысли.

Юра пересел на край функциональной кровати — высокотехнологичной, с удобным матрацем, расположенной так, чтобы пациентка могла любоваться видом из окна. Но смотрел он не на странно синее, удивительно высокое небо, не на макушки деревьев и проезжую часть вдали, а на черты кипенно-белого лица, светлые, трепещущие ресницы, отбрасывающие тень на просинь под глазами.

— Зачем? — все-таки спросил он.

— Так надо. — Юля ответила тихо, едва-едва прошелестела, но он все равно услышал, как до этого слышал звук ускользающего пульса.

Ужас брадикардии, поверхностное, едва заметное дыхание — агональное.

— Почему ты не сказала мне?

— Это не твой ребенок. Ты знаешь, так лучше.

— Возможно, и все же лучше было сказать… мы бы справились с этим вместе.

— Пожалуйста. — Юля сморщилась, межбровный залом пересек почти идеальную кожу лба.

— После поговорим… прости. Как ты себя чувствуешь?

Отточенным движением Юра приложил палец к запястью, сотый раз за одно единственное утро. Юле больше ничего не угрожало, он это знала, она знала, но остановить себя попросту не мог. Врачи не должны лечить близких людей, родные не должны погибать на их руках… и Юля выжила.

— Слабость, сильная. Пить хочу.

— Давай моя хорошая, — Он помог Юле приподняться, напоил, придержал еще немного, позволил положить голову себе на плечо, убрал скатанные волосы от лица, устроил ладонь у затылка и начал укачивать, как ребенка: — Спи, пупс, спи. Тебе нужно набираться сил.

В голове безостановочно крутился единственный вопрос: «Почему?»

Юля бы ответила, если бы не уснула в его руках. Не от слабости, а от того, что это его руки.

Юля смотрела перед собой, куда-то вдаль, сквозь большой стеллаж с книгами, справочниками, аккуратными стопками нужных ей историй болезни.

Кабинет, вдруг ставший ей чужим, неожиданно огромным, пугал тишиной, оглушающей гулкостью. Уже больше года она занимала должность исполняющей обязанности заведующей детским отделением онкологии и гематологии, как вдруг, неожиданно для неё, и ожидаемо для всех — стала полноправной заведующей отделением. Самой молодой за всю историю областной больницы, да и всего областного здравоохранения. Это давило, как будто воздух над ней весил тонны, ощущался и того тяжелее.

Сняв обувь, она прошла к окну, потом обратно, села на диван, обхватив голову руками, принялась раскачиваться как маятник. Опустила взгляд на тумбочку, выхватила взглядом бутылку дорогого коньяка, руки было потянулись за напитком, но пришлось себя одернуть — не место и не время, снова села за стол.

Звук открывающийся двери отвлек на секунду, подняла взгляд от гладкой поверхности стола, перевела на входящего:

— Что ты тут делаешь? — спросила Юру, который стоял в проеме двери, как ни в чем не бывало.

— Пришел посмотреть, как ты паникуешь.

— Тебе нужно за сыном ехать, — машинально напомнила она.

— Я помню, — Юра криво усмехнулся, как всегда происходило, когда Юля напоминала ему о его же собственном ребенке.

Юля знала расписание его занятий так же хорошо, как расписание Кима. Они подгадывали встречи под это расписание, под его гимнастику или болезни, под график работы жены Юры…

Юля только и делала, что подгадывала и скрывала.

Скрывать — самое сложное. Они были коллегами, невольно встречались в коридорах больницы, столовой, на совместных празднованиях, формальных юбилеях. Юля боролась с острым желанием подойти, дотронуться до плеча чуть интимней, чем просто коллега, но единственное, что могла себе позволить — скользящий взгляд, да ловила иногда такой же, ничего не значащий для окружающих, но говорящий так много ей самой.

Подгадывать получалось легче, но не проще. Не проще пропустить сквозь себя вид Юры, разговаривающего с женой, наклонившись под её рост. Он обязательно целовал её в лоб, убирая прядь волос с виска.

Юля видела его жену беременной, когда она, вопреки правилам, лежала в отделении гинекологии на шестом этаже. Прекрасно знала, что Юра частенько ночует там же, рядом с Ольгой. В такие дни она уходила домой раньше, не поднималась в курилку, отводила глаза при случайной встрече, не думала, не вспоминала его слова, пропитанные болью:

— Мне жаль, мне так жаль, я никогда не прощу себе.

— Ты не можешь жалеть о ребенке, — спокойно отвечала Юля.

Действительно, стоило ли жалеть о том, что у любовника с женой родится ребенок? Что еще одна женщина, благодаря технологиям познает радость материнства, что Юра станет отцом — ведь он хотел этого. Юля не стала бы рожать для Юры, даже при других условиях, в иных обстоятельствах — не стала.