А пройдет еще год или два — и молва совсем перестанет перемывать ему кости, найдя себе объект поинтереснее. Вот тогда можно будет подумать и о постоянном месте жительства, может, примкнуть к какому-нибудь мирному сообществу. Да хоть на ту же общественную ферму податься, вот только уже полноценным жителем. Накопить необходимую сумму, которую единоразово платил каждый новый член сообщества, и жить припеваючи, внося в сельскую жизнь посильный вклад. Мда…

Ферма уже виднелась на горизонте, и Шун неожиданно поймал себя на мысли, что настроение его после встречи с предсказателем заметно улучшилось, даже несмотря на странное пророчество вороны. Пернатая тварь действительно могла иметь на него зуб и просто воспользовалась сложившейся в городе ситуацией, чтобы припугнуть "заносчивого мальчишку", который поселился посреди их вороньей рощи и все никак не хотел ее покидать. Шун же при всем своем желании не смог бы объяснить птицам, что артефактов для защиты от ночных монстров у него практически нет и совсем нет духовной силы для создания охранных печатей, а вот дубы нечисть почему-то всегда обходит стороной. Не смог бы он объяснить и того, что не хочет жить в защищенных людских городах, опасаясь постоянных нападок и откровенных издевательств. А потому даже не пытался.

Солнце добралось до зенита, загородив собой Сателлит, и засветило в полную силу. Шун стер со лба выступивший пот и прибавил шаг. Если управиться пораньше, то можно на обратном пути заскочить на речку, ополоснуться. Да, было бы неплохо…

Неожиданный шум в придорожных кустах отвлек его от размышлений, Шун сбавил шаг, огляделся, пытаясь определить, откуда именно доносятся звуки. Треск веток и сдавленный стон, словно кто-то пытался говорить в завязанным ртом… Шун подошел ближе, раздвинул кустарники и действительно увидел на земле скорчившуюся фигуру в темных лохмотьях. Человек стоял на коленях, согнувшись в три погибели, и словно пытался расцарапать себе лицо, нечленораздельно мыча.

— Эй, вам помочь? — осторожно спросил Шун.

Незнакомец резко обернулся, и Шун почувствовал, как сердце уходит в пятки, а кровь отливает от конечностей, делая их ватными и непослушными.

— Маааать тво… — протянул он, отшатнувшись и упав на дорогу.

Сердце перешло на рваный, беспорядочный ритм, а в горле застрял болезненный комок, не давая ни закончить фразу, ни вдохнуть нормально. Несколько бесконечно долгих секунд Шун лежал, словно парализованный, таращился на кусты и обреченно ждал нападения непроявленного. В голове его с бешеной скоростью всплывали и таяли какие-то образы, обрывки воспоминаний, кровь шумела в ушах, а мир вокруг стал вдруг ясным и кристально чистым.

“Успокойся, успокойся, — через силу приказал себе Шун. — Просто успокойся. Даже если ты сейчас умрешь. Успокойся”.

Не с первой попытки, но ему все же удалось медленно втянуть в себя тонкую струйку воздуха, расправить легкие и закрыть глаза. Шумные волны, что бились о черепную коробку, тоже потихоньку сошли на “нет”, и сознание Шуна наполнилось далеким птичьим щебетанием. Поняв, что сдавленных стонов больше не слышно, он неуверенно открыл глаза, опасливо скользнул взглядом по кустам, перевел дыхание. Потом осторожно сел, ощупал себя, словно проверяя, действительно ли все его части на месте, поднялся на ноги.

Лишь через несколько минут, отдышавшись и приведя в порядок одежду, он набрался смелости и шагнул в кусты. Человека в лохмотьях больше не было. Да и трава в том месте не казалась примятой. Шун постоял немного, а потом вернулся на дорогу.

До фермы оставалось чуть больше километра, и этот путь он прошел, постоянно озираясь по сторонам и вздрагивая от каждого шороха. Мысли в его голове лихорадочно метались по кругу, снова и снова возвращаясь к единственному вопросу: почему? Разве непроявленный мог упустить свою жертву? Или разве мог человек увидеть непроявленного, пущенного по следу другого человека?

Почему же он до сих пор жив?

Шун свернул с основной дороги, окинул взглядом главные ворота фермы, маячившей впереди, и еще раз глубоко вдохнул-выдохнул, успокаивая мысли. Что он знал о непроявленных? Первое — они приходили к тем, чьи дела шли слишком хорошо, и всегда забирали человека, оставляя от него лишь прах да накопленные при жизни артефакты. Второе — обычно они были облачены в темные лохмотья. Третье — они не имели лица. И четвертое — их не мог видеть никто, кроме непосредственной жертвы.

Встреченное в кустах существо лица не имело, да и одежда на нем была темная, изодранная в клочья. Уже одно это не оставляло никаких сомнений, что…

— Ай!

Шун отвлекся от размышлений и понял, что давно дошел до ворот фермы и даже машинально ткнулся носом в чью-то широкую грудь. В полной тишине он медленно поднял голову, встретившись взглядом с Зигвардом.

— Так что… — протянул заведующий, аккуратно подвинув Шуна и приглашающе махнув рукой, — для нас это — дело первоочередной важности.

— Конечно, — послышалось из-за его спины.

Вперед вышла миловидная блондинка средних лет с блокнотом в руках. Одета она была в дорожный костюм серого цвета, недорогой и простенький, но ярко-голубые, словно неоновые глаза выдавали в ней просветленную. Шун тут же почтительно поклонился ей и проворно отскочил в сторону, чтобы не мешать.

— Эта, уж простите за мою прямолинейность, тварь, — Зигвард эффектно чиркнул спичкой об штаны и прикурил, — повадилась к нам с прошлого месяца. Ест не так много, по моим прикидкам — кило сто в неделю. Но четыре коровы… куда такое годится?