На мгновение перед глазами всплыло красивое мужское лицо, обрамленное длинными серебристыми волосами, но Шун уверенно мотнул головой, избавляясь от наваждения. За последний год он хорошо усвоил, что от обид и бессильных обвинений нет абсолютно никакого проку, только лишние расстройства.

— А знаешь, ведь раньше у меня было достаточно влиятельных врагов, — усмехнулся Шун. Портвейн жарко растекся по голодному желудку и подернул окружающее пространство размытой пеленой. — И должен сказать без ложной скромности, что… хм, хм…

Мысли спутались, возвращая его в прошлое, под широкие сводчатые потолки столичного дворца. Длинный коридор, устланный красным ковром, символизирующим стремление к победе, рев толпы в конце коридора. Лучшие бойцы, выстроившиеся в ряд, и внимательные серые глаза, цепко рассматривающие каждого претендента на одиночную битву.

— Ох, простите, — вздохнул Шун. — Вам, наверно, совершенно неинтересно слушать весь этот лепет… Я бы предложил вам выпить или накормил ужином, но, боюсь, у нас с этим могут возникнуть некоторые проблемы, да? К тому же, я обычно не ужинаю и лишней еды при себе не держу. Поэтому…

Шун тяжело вздохнул и в один глоток осушил бутылку. Неизбалованный большими дозами алкоголя организм тут же окончательно размяк, и пришлось приложить усилия, чтобы вернуть себе над ним контроль. Шун сел ровнее, выпрямил спину и сосредоточился, собираясь продолжить беседу, но минут через пять понял, что сидит, как истукан, а зрение сфокусировалось на госте, размыв все окружение в один темный фон.

— Эээ… — еще раз попытался Шун, но почти сразу же сдался, потому что язык его неожиданно словно распух и зажил своей жизнью, выписывая в полости рта замысловатые пируэты.

Он успел подумать, насколько оскорбительно с его стороны будет сейчас отправиться спать, а потом тело само приподнялось и крутанулось в пространстве, сменяя табурет на узкую деревянную кровать. В голове у Шуна еще промелькнули отдельные вспышки-мысли, как то: “нужно бы встать пораньше, еще одежду латать”, “не комильфо ее конечно оставлять на полу”, “успею ли я высохнуть до утра?”, “а может ли непроявленный забрать меня прямо во сне?” Но все эти вспышки были короткими и размытыми и благополучно прошли мимо сознания Шуна. Он уснул, растворяясь в пьяной сладкой пелене.

Сон его был светлым и наполненным приятными образами. Лазурное небо мешалось с морем, выплескивая в окно его комнаты теплые ленивые волны, пронизанные солнечным светом. Шун парил под самым потолком, поводя руками, словно плавниками. Иногда он опускался ниже, подплывал к стенам, изучая любимые, врезавшиеся в память детали. Такие, как его детский рисунок поверх тисненых шелковых обоев. Когда-то мама настояла на том, чтобы оставить “это милое творение”, и годы спустя, потеряв родителей, Шун подолгу сидел перед этим рисунком. Ни дорогие портреты в холле, ни фотографии не могли передать то ощущение тепла и родительской заботы, которое сохранилось в этой его детской малявке. Шун провел пальцами по рисунку и вдруг увидел, как на обоях выступило строгое лицо отца. Оно приближалось, и Шун было обрадовался, но отцовские черты вдруг заострились и словно подернулись льдом, а волосы поседели и вытянулись, покрывая плечи и грудь. Серые глаза посмотрели с интересом и некоторой озадаченностью, а когда Шун отшатнулся, холодная рука скользнула по его шее, нырнула под волосы, притягивая ближе, посылая по коже волну мурашек. На мгновение показалось, что рука Стального Пса срастается с его шеей, добирается до сосудов и нервных окончаний, впивается пальцами в позвоночный столб, вытягивая все силы и жизненные соки…

Шун понял, что не может дышать, и резко проснулся. Ему понадобилось несколько мучительных секунд, чтобы прокашляться, изгоняя из тела наваждение, и восстановить дыхание. Все еще судорожно сжимая ладонью горло, он огляделся. Утро было ранним, рассвет только зарождался, окрашивая заоконную панораму в розовые тона. Вороны тихонько переговаривались, посмеиваясь время от времени. Расслышать их слова было крайне затруднительно, но складывалось впечатление, что птицы этим утром пребывали в хорошем расположении духа.

Шун медленно скосил глаза, вспоминая все, что произошло накануне, и выдавил тихое:

— Здрассьте.

Незваный гость все так же восседал на табуретке, удобно распластав верхнюю часть тела на столешнице. Лицо его было обращено к хозяину дома. И хотя остальные черты лица еще не проявились до конца, глаза уже вполне можно было назвать нормальными, человеческими.

Шун потер ноющие виски, тихонько сполз с кровати, подобрал свои лохмотья и, достав нитки с иголкой, принялся штопать. В паре мест нижняя одежда была еще немного влажной, это добавляло дискомфорта, и Шун недовольно цокал языком. Непроявленный следил за его работой, не шевелясь.

Закончив со штопкой и одевшись, Шун оглядел себя и горестно вздохнул. Он надеялся, что одежда прослужит ему еще несколько месяцев, но появляться в таком безобразии на людях было совсем уж совестно. Он выгреб из припрятанного под кроватью кошелька монеты, пересчитал, убедился, что на новый костюм не хватает, и расстроился еще больше. Потом на всякий случай попросил у непроявленного прощения за то, что придется отлучиться в пекарню, потому как смерть смертью, а работа и обед — по расписанию. Гость неожиданно оживился, приподнялся на табурете и сердито сощурил глаза, словно не хотел отпускать. Шун поспешил уверить его, что обязательно вернется к вечеру, чтобы непроявленный смог довести до конца все, зачем явился, и вышел на улицу, аккуратно прикрыв дверь.