Войдя в спальню, я увидела, что Тай снова возится с запонкой, на этот раз на нем была темно-лиловая рубашка и темно-синие костюмные брюки. Окинув глазами его мужскую красоту, я перевела взгляд на свою прикроватную тумбочку.

Проснувшись, я увидела свой букет в вазе именно там, где он стоял сейчас. Кровать, на той стороне, где спал Тай, была смята, но пуста, осмыслив то, что я уснула в свадебном платье поверх одеяла, цветы в вазе стали вторым, что я увидела после того, как повернулась.

И в ту же минуту, как я их увидела, я замерла, моргая, чтобы прогнать сон, убежденная, что мне это мерещится.

Если только в Вегасе не водилось букетных фей, вроде портных за час, никто, кроме Тая, не мог найти вазу и поставить в нее букет, пока я спала мертвым сном. И, поняв, что мне это не привиделось, я не представляла, что и думать. Я не очень хорошо знала Тая, но, судя по уже имеющейся у меня информации, на него это было совсем не похоже. Поэтому я минут пять лежала в постели и пялилась на розы, пытаясь понять свои мысли.

В итоге, ничего не придумав, я поднялась с постели.

И все же глубоко внутри разлилось теплое чувство, которое было очень, очень хорошим, а еще у меня возникла мысль, что этот фальшивый брак будет не таким уж плохим.

Конечно, Тай не был любителем поболтать.

А когда разговаривал, его речь, по большей части, была грубой, но не то чтобы я не привыкла слышать такое от Ронни, Шифта и их банды, на самом деле, Ронни, Шифт и их банда выражались намного хуже.

Конечно, по важным для него причинам он вел себя со мной скрытно. С другой стороны, мы едва знали друг друга. Делиться нашими самыми сокровенными, самыми темными секретами через сорок восемь часов после встречи — не то, чего можно было ожидать. Я понятия не имела, почему прошлой ночью излила ему душу. Но, делав это, я знала, что он честно поделился своим мнением, хоть при этом и не осторожничал в выражениях, и мне это понравилось, несмотря на то, что вывод, к которому он заставил меня прийти, был не таким уж великолепным. Не говоря уже о том, что он показал себя с мудрой стороны.

Конечно, казалось, у него напрочь отсутствовало чувство юмора, но он также не выходил из себя, когда я смеялся над тем, что он не находил смешным. И все же чувство юмора у него было. Вчера вечером я видела, как скривились его губы.

А еще ему не нравились скользкие мужики с золотыми цепями, пялящиеся на мою грудь, и поскольку мне они тоже не нравились, я подумала, что это было очень круто, когда он рявкнул на мерзкого парня, который меня разглядывал, заставив этого мерзкого парня перестать меня разглядывать.

И он умел делать комплименты.

И последнее — он чертовски хорошо целовался.

Последнее было тем, о чем я не стану думать. Пока нет. Я знала, что хочу с ним переспать. Поняла это в ту же минуту, как его увидела. Черт возьми, любая женщина, увидев его, знала бы это. Я также знала, что в тридцать четыре года у меня в жизни был один парень, а, следовательно, и один любовник, и, хотя другого опыта у меня не было, он не очень хорошо проявил себя в первом статусе (не говоря уже о том, что сейчас был мертв), и как попало во втором. С тех пор у меня был четырехлетний период засухи, и мои жизненные решения привели меня к фальшивому браку с бывшим заключенным, который утверждал, что отсидел по ложному обвинению, но не стал вдаваться в подробности. Кроме того, всего за день до этого я решила отказаться от мужчин, и, вероятно, пересмотреть это решение, зная этого мужчину чуть более двух дней, было не самым мудрым шагом. Я подумала, что, возможно, мне стоит сыграть по-умному, а не прыгать к нему в койку и отдавать ему свою «киску».

— Ты разобралась сегодня со своим дерьмом? — спросил он, и я перевела взгляд с букета на него.

Он смотрел на меня: на мое лицо, а не на платье. Это разочаровывало, потому что я на самом деле хотела знать, удалось ли мне купить то, что он хотел, но я задавалась вопросом, было ли это как вчера, и он не скажет мне ничего, пока не будет готов.

Примерно полчаса назад, находясь в ванной, я услышала, как он вернулся. Он отсутствовал весь день, но дважды звонил. Один раз сказать, чтобы я обедала без него. Другой, чтобы сказать тоже самое про ужин. Он не говорил, где он и чем занят. А я не спрашивала.

— Этим занимается Элла, — ответила я.

Элла, мать Ронни, была мне как мать, потому что она была единственной матерью, которую я знала в жизни. Когда мне было тринадцать, она приютила меня под свое крыло, и мы с ее дочерью Бесси стали лучшими подругами. И она не выпустила меня оттуда даже после того, как я переспала с Ронни, и дорожила этим, потому что Ронни соскользнул с края, но она знала, что я единственная, кто удерживала его от свободного падения. Так было до тех пор, пока он все же не сорвался.