Шрифт:
– Медея…
Эпиротка мечтательно смотрела широко закрытыми глазами в небо.
Сплетники
– Хорошее вино в этом году.
– Что ты скажешь о молодоженах?
– Филипп и эта… колдунья…
Она – жрица…
– Не называй имен.
Чистый Терсит… горбат, плешив… Фии-липпп… еще и заикается.
– Конечно. Какие могут быть имена… Я даже ее имя избегаю произносить.
– Я заметил… как и Филипп… сироту, которую посвящали одновременно с ним. Он уговорил ее дядю…
– Арибба?
– Ну, да… и свадьба их была слажена.
– Филипп… Не называй имен.
– Царь Македонии… Опять сорвалось…
– А о ком мы все время говорим?
– Будем говорить еще больше.
– Боюсь, что да… Так вот, впервые он встретил ее на острове Самофракия, где их обоих посвящали в мистерии.
– Да-да… Кабиры…
– Ее отец Неоптолем царствовал недолго, на эпирский престол взошел его брат Арриба, который и выдал племянницу за Филиппа.
– Да-да, ее отец… Отец её умер очень рано, оставив после себя дочь и сына Александра. А вскоре вслед за мужем на тот свет отправилась и его вдова-царица… полная сирота…
– Помнишь, как мы говорили о зловещей свадьбе?..
– Как я мог забыть…
– Допей вино. Скоро будем уходить.
– Так что?
– Ты же знаешь… у них родился сын Александр… во время грозы…
Во время грозы
– Филипп принадлежит к Гераклидам, потомкам Карана… Каран… легендарный основатель македонского царства…
– Пей лучше… и помалкивай…
– Пей!
– Нет, слушай… жене рассказали… какая-то соседка… Накануне той ночи, когда невесту с женихом закрыли в брачном покое, Олимпиаде привиделось, что раздался удар грома, и молния ударила ей в чрево, и от этого удара вспыхнул сильный огонь; языки пламени побежали во всех направлениях и затем угасли.
– Пей, тебе говорят…
Царю было нехорошо. Совсем плохо ему было. Вчера он напился… А была же брачная ночь… Все равно напился. И ему было плохо. Но как он пил вчера!.. Ой! Плохо!
Никаких сил. Надо бросать пить. Пить надо… Бросить пить? С ума что ли он сошел? Такую глупость подумать! Ни за что!
Надо попробовать уснуть. Может, как-то станет лучше…
А что было вчера… гроза… а еще я женился… какое тело… какой зад у нее… хорошо я помял… как мне плохо!
После тяжелого сна все же стало легче. Но что-то давило и какая-то тяжесть… Он вспомнил… Обычно он не помнил снов… Но тут…
Филиппу приснилось, что он запечатал чрево жены: на печати, как ему показалось, был вырезан лев.
– Что тебе приснилось? Смотри, чтобы кто другой не распечатал! Гага!
– Что с того? А он снова запечатает!
– А кто-то… тот… кто-то… опять распечатает! Го-го-го!
Филипп посмеялся вместе со всеми. Запомнил при этом, кто и как смеялся… тем более, говорил… И решил перепроверить…
Так, так… Аристандр из Тельмесса сказал, что Олимпиас беременна, ибо ничего пустого не запечатывают, и что беременна она сыном, который будет обладать отважным, львиным характером.
– Слушай, слушай!
– Что еще? Какая-то тетка сказала…
– Именно. Однажды увидели змея, который лежал, вытянувшись вдоль тела спящей Олимпиас; говорят, что это больше, чем что-либо другое, охладило влечение и любовь Филиппа к жене, и он стал реже проводить с нею ночи – то ли потому, что боялся, как бы женщина его не околдовала или же не опоила, то ли считая, что она связана с высшим существом, и потому избегая близости с ней.
– Будь поосторожнее с этой теткой…
– …все женщины той страны участвуют в орфических таинствах и в оргиях в честь Диониса; участниц таинств называют клодонками и мималлонками, а действия их во многом сходны с обрядами эдонянок, а также фракиянок, живущих у подножья Гемоса… этим последним, по-моему, обязано своим происхождением слово «фрэскэуэйн» [th^skeuein], служащее для обозначения неумеренных, сопряженных с излишествами священнодействий… Олимпиас ревностнее других привержена этим таинствам и неистовствовала совсем по-варварски; во время торжественных шествий она несла больших ручных змей, которые часто наводили страх на мужчин, когда, выползая из-под плюща и из священных корзин, они обвивали тирсы и венки женщин.