Шрифт:
– Настоящий царь, македонский, а не эпирский ублюдок!
Взбешенный этим Александр с криком: «Так что же, негодяй, я по-твоему незаконнорожденный, что ли?» швырнул в Аттала чашу. И попал. В бровь. Из рассеченной брови потекла кровь. Сначала появилась маленькая струйка… затем кровотечение усилилось… Появился покачивающийся царь. Как раз в самый волнительный момент любви новоявленных родичей.
Раздраженный… многим… и возбужденный… Филипп бросился на сына, обнажив меч…
Лезвие сверкнуло… и кровавые блики от факела задрожали под порывом ветра…
От вида страшного зрелища все замерло и стихло, но приступ гнева, ударивший прежде всего в голову, и немерено выпитое вино, ударившее туда же, но еще и в ноги, сделали свое дело: царь споткнулся, запутался в оснастке и оружии и тяжело, с неимоверным грохотом рухнул, жестко ударившись всем телом.
Не сводя с него свинцового взгляда, с кривой улыбкой, показав зубы в свирепом оскале, Александр, издеваясь над отцом, сказал: «Смотрите люди! Этот человек, который собирается переправиться из Европы в Азию, растянулся, переправляясь от ложа к ложу».
Царь стал медленно собирать себя по кусочку, опасаясь встать, чтобы не рассыпаться.
– После этой пьяной ссоры Александр забрал Олимпиас и, устроив ее жить в Эпире, сам поселился в Иллирии.
Когда-то… это было… Филипп стянул свои войска к границе Эпира, и Олимпиас добилась, что Арибба отпустил ее брата Александра. Через девять лет тот стал правителем Эпира, а Арибба был изгнан из страны. Чего тот так боялся, свершилось! Она же стала неоценимой помощницей брата в управлении своей родиной.
– Что сказать… В это время коринфянин Демарат, связанный с царским домом узами гостеприимства и пользовавшийся поэтому правом свободно говорить с царем, приехал к Филиппу.
– И?
– После первых приветствий и обмена любезностями Филипп спросил его, как ладят между собою эллины. «Что и говорить, Филипп, кому как не тебе заботиться об Элладе, – отвечал Демарат, – тебе, который в свой собственный дом внес распрю и беды!».
– Вечно эти коринфяне влезут не в свое дело!
– А как славно могло получиться…
Мать и сын
– Что же делать… что же делать…
– Почему ты так в этот раз переживаешь?
– Ты не понимаешь?.. Ты не понимаешь.
– Ноу него столько уже было других жен.
– Да, Филипп и раньше брал других жен, но те… жалкие дворняжки… не могли повлиять на твое и мое положение. А теперь… Все иначе.
– Про тебя говорят: властолюбивая эпирская царица.
– Это – правда. Но не вся правда. Истинная правда в том, что для них ты не македонянин. А они не хотят такого царя. И Филипп знает это. И Аттал.
– Я это тоже знаю.
– Да. Ты давно это почувствовал.
– С меня давно сорвали кожу.
– Только ты настоящий царь… мой царь… твое… благоухание… знак божественного происхождения…
– Этого мало.
– Его надо убить.
– Уезжай в Эпир. К себе. Там ты будешь ждать.
– Только не делай глупостей. Твой отец очень умен. У него один глаз, которым он видит больше, чем остальные двумя.
– Ничего не бойся. Этим способом она не сможет ему родить сына.
– Это ничего не значит. Ты не знаешь женщин. Вместе со своим дядей они смогут что-нибудь придумать.
– Все равно, это – время. Они не успеют. Уезжай в Эпир.
Олимпиас уехала на родину в Эпир. Александр сам поселился в Иллирии.
– Филипп одумался, и послал за Александром, уговорив его, через посредничество Демарата, вернуться домой.
– Как жаль, как жаль…
– Вечно эти коринфяне влезут! Вечно…
Смерть отца
Царь задержался перед тем, как показаться народу…
Филипп как-то стал страшно уставать… Он стал медленнее. Да, свершилась его мечта. Он – гегемон Эллады! И нет, нет чего-то… когда ему представлялось, что наступит этот момент… и вся Эллада… все эти Афины… Фивы… и даже Спарта… И он… как ему тогда в лицо говорили… козий… еще хуже… овечий царь… царь овец… царь над овцами!.. Гегемон Эллады… и эти все… из полисов… мелкие какие-то… возятся где-то внизу… демократы козлиные!., под ногами крутятся… раздавлю как-нибудь… когда руки дойдут… а, может, не буду трогать – они… некоторые… полезны… очень… кто-то стоит за спиной…