О длинноногая кляча! Скорей бы тебя к живодеру!

Ведь оказалось копыто подкованным! Вот что за надпись:

Шесть на подкове шипов — шесть ран в голове моей бедной!»

Еле он выжил, несчастный!.. Теперь, дорогой мой племянник,

Я вам признался во всем. Простите грехи мои, Гримбарт!

Что там решат при дворе, неизвестно, однако я совесть

Исповедью облегчил — и грешную душу очистил.

Как мне, скажите, исправиться, как мне достичь благодати?..»

Гримбарт ответил: «Новых грехов угнетает вас бремя!

Да, мертвецам не воскреснуть, хоть было бы лучше, конечно,

Если бы жили они. Но, дядюшка, в предусмотренье

Страшного часа и близости вам угрожающей смерти,

Я, как служитель господень, грехи отпускаю вам, ибо

Недруги ваши сильны и исход наихудший возможен.

Прежде всего, вероятно, вам голову зайца припомнят.

Дерзостью было большой, согласитесь, дразнить государя, —

Вам повредит это больше, чем вы легкомысленно мните …»

«Вот уж нисколько! — ответил пройдоха. — Сказать вам по правде,-

В жизни пробиться вперед — искусство особое. Разве

Святость, как в монастыре, соблюдешь тут? Знаете сами:

Медом начнешь торговать, придется облизывать пальцы.

Лямпе меня искушал, — он повсюду прыгал, носился,

Все мельтешил пред глазами, жирный такой, аппетитный …

И пренебрег я гуманностью. Много добра не желал я

Бэллину также. Они — страстотерпцы, а я себе грешник.

Кстати, каждый из них был достаточно груб, неотесан,

Глуп и туп. И чтоб я разводил церемонии с ними?

Это уже не по мне! Ведь сам я, с отчаянным риском

Спасшись от петли, хотел, хоть к чему-нибудь их приспособить, —

Дело не шло. И хотя я согласен, что каждый обязан

Ближнего чтить и любить, но таких ни любить не умею,

Ни уважать. А мертвец, говорили вы, мертв, — и давайте

Поговорим о другом… Наступило тяжелое время.

Что это в мире творится? Хотя мы и пикнуть не смеем,

Видим, однакоже, многое да про себя и смекаем.

Грабить умеет король не хуже других [40] , как известно:

Что не захватит он сам, оставит медведю иль волку.

Он-де имеет права! И ведь никого не найдется,

Кто бы сказал ему правду! Настолько глубоко проникло

Зло! Духовник, капеллан … но молчат и они! Почему же?

Тоже не промахи: глядь — и завел себе лишнюю ряску.

Сунься-ка с жалобой! Ах, с одинаковой пользою можешь

Воздух ловить! Убьешь только время напрасно. Искал бы

Прибыльней дела. Что было, то сплыло! И то, что однажды

Отнято сильными мира, к тебе не вернется. А жалоб

Тоже не любят: они под конец докучать начинают.

Лев — государь наш. И все, что себе оторвать он намерен,

Рвет он по-львиному. Нас он, презренных, считает своими —

Ну и, конечно, все наше тоже своим он считает.

Что вам, племянник, сказать? Августейший король уважает

Тех исключительно, кто с приношеньем приходят и пляшут

Под королевскую дудку. Ах, это так очевидно!

Ну, а что волк и медведь в совете опять заправляют,

Многих испортит: воруют и грабят они, а — в фаворе.

Все это видят, молчат, — ведь каждый о том же мечтает.

Четверо-пятеро там наберется вельмож, царедворцев,

Что к государю всех ближе и взысканы больше всех прочих.

Если такой горемыка, как Рейнеке, стянет курчонка,

Все на него ополчатся, на розыски бросятся, схватят,

Приговорят его гласно и единогласно все к смерти.

Вешают мелких воришек, похитчикам крупным — раздолье:

Правь как угодно страной, захватывай замки, поместья!

идите ль, друг мой, на все это глядя и соображая,

Начал игру я вести точно так же и думаю часто:

Это, как видно, законно, коль так большинство поступает.

Правда, совесть иной раз проснется, напомнит о божьем

Гневе, о страшном суде и наводит на мысль о кончине:

Взыщется там за малейшую мелочь, добытую кривдой.

Тут начинаю впадать я в раскаянье, но ненадолго.