Жить — не тужить ни о чем, одеваться роскошно и кушать

Сладко да жирно. Когда же мирским наслажденьям священник

Слишком привержен, какие уж там песнопенья, моленья?

Пастырь хороший всегда — ежедневно и даже всечасно —

Господу ревностно служит, в добре совершенствуясь, в пользу

Церкви святой. Он достойным примером умеет наставить

Паству на путь всеспасительный к светлым вратам благодати.

Я капюшонников [41] тоже ведь знаю: гнусят и бормочут,

Лишь бы глаза отвести, и тянутся вечно к богатым:

Льстить превосходно умеют и шляются в гости все время.

Стоит позвать одного, придет и второй, а назавтра —

Двое-трое новых. А тот, кто в обители лучший

Мастер чесать языком, тот в ордене больше успеет:

Станет начетчиком, библиотекарем, даже приором [42] .

Все остальные— в тени. А равенство даже и в блюдах

Не соблюдается, ибо одни там обязаны в хорах

Петь еженощно, читать, обходить погребенья, другие —

По привилегии — праздны и все, что получше, съедают.

Ну, а вся папская рать: легаты, прелаты, аббаты,

Пробсты, бегинки [43] , монашки… о них говори — не доскажешь!

В общем выходит: «Отдай мне твое, моего не касайся».

Право же, и семерых таких чудаков не найдется,

Чтобы согласно уставу их ордена в святости жили.

Так-то сословье духовное в хилость, в упадок приходит!..»

«Дядюшка, странно, — заметил Барсук, — покаяние ваше

Только чужие грехи обличает, что вам не поможет.

Думаю, хватит вам собственных! И почему это, дядя,

Столь озабочены вы духовенством? Так, мол, да этак!

Каждый свое только бремя влачит, и каждому лично

И отвечать полагается, как — соответственно званью —

Долг исполнять он старался. Отчета никто не избегнет:

Юноша ль, старец, в миру иль за толстой стеной монастырской.

Вы же о разных материях распространялись настолько,

Что и меня в заблужденье чуть-чуть не ввели. В совершенстве

Вникли вы в то, как мир наш устроен, и в связи явлений.

Поп замечательный был бы из вас! Я со всею бы паствой

К вам приходил исповедоваться, вашу проповедь слушать,

Мудрости вашей набраться, ибо, что правда — то правда, —

Мы в большинстве грубияны, невежды, нуждаемся в знаньях…»

Так ко двору королевскому оба они приближались.

«Ну-ка, смелее!» — воскликнул тут Рейнеке, духом воспрянув.

Им повстречался Мартын-обезьяна, как раз в это время

В Рим направлявшийся на богомолье. Он им поклонился.

«Дядюшка милый, мужайтесь!» — сказал он сочувственно лису,

Тут же пустившись в расспросы, хоть все ему было известно.

Рейнеке грустно ответил: «Ах, за последнее время

Счастьем я, видно, покинут! Снова какие-то воры

Тут на меня обвиненья возводят, особенно — ворон

С кроликом этим ничтожным: тот без жены, мол, остался,

Этот — без уха. А я тут при чем? Но если б я лично

Мог с королем объясниться, обоим пришлось бы несладко!

Хуже всего на беду, что с меня отлучение папы

Так и не снято покуда. Один настоятель соборный

Вправе решить это дело. Король с ним считается очень.

Собственно, Изегрим-волк и в моем отлученье виновен:

В Элькмаре жил он в обители как схимонах [44] , но оттуда

Вскоре сбежал — не вынес чрезмерной строгости схимы:

Долго поститься и столько читать он, мол, просто не в силах, —

В гроб его чуть не загнали, мол, эти посты да молитвы.

В бегстве ему я помог и жалею об этом: клевещет

Он на меня государю всегда и вредит мне, как может.

В Рим бы отправиться мне! Но семья! При таком положенье

Боязно их покидать. Ведь Изегрим, где б их ни встретил,

Всячески будет им пакостить. И вообще— разве мало

Есть у меня злопыхателей, чтоб затравить моих близких?

Хоть бы с меня отлучение сняли, и то стало б легче:

Снова бы исподволь я при дворе попытал себе счастья».

«Как это кстати! — воскликнул Мартын. — Я сейчас отправлюсь