Чем осуждать ее. Эти притворщики, ворон и кролик, —

Честью клянусь, — лишь добро от меня постоянно видали.

Позавчера поутру чуть свет повстречался мне кролик,

Мило со мной поздоровался. Я же стоял перед замком

И начинал в это время чтение ранней молитвы.

Он мне сказал, что идет ко двору, — я сердечно ответил:

«Бог вам сопутствуй!» Но кролик стал плакаться: «Как я в дороге

Проголодался, устал!» — «Вы хотите покушать?» — спросил я

Очень участливо. «Был бы признателен», — он отвечает.

Я говорю: «Угощу, с удовольствием». В замок мы входим, —

Подал я вишни и масло: не ем по средам я мясного.

Тут подбегает к столу мой сыночек, мой младшенький, смотрит,

Нет ли остатков: детишкам остатки особенно сладки.

Чем-то малыш соблазнился, но кролик по мордочке крошку

Так угостил, что и губки и зубки окрасились кровью.

Это заметил мой старшенький, Рейнгарт, схватил лицемера

Сразу за горло — и тут наигрался в отместку за брата!

Вот что случилось — ни больше ни меньше! Я — сразу к мальчишкам,

Их наказал, но с трудом от обидчика-гостя обоих

Я оттащил. И уж если досталось ему, помолчал бы:

Большего он заслужил! Если б умысел злой тут имелся,

То молодежь моя живо могла б с ним на месте покончить.

Вот вам его благодарность! Я оторвал ему ухо!

Чести он был удостоен, и это — отметка на память…

Ворон приходит и плачется мне: он супруги лишился.

Та, мол, к прискорбью великому, до смерти утром объелась:

Рыбу изрядных размеров она проглотила с костями.

Как это было, он лучше осведомлен, но утверждает,

Будто жену его я умертвил. А не он ли убийца?

Пусть разрешат мне его допросить, запоет он иначе.

Эти вороны мгновенно взлетают настолько высоко,

Но никаким прыжком допрыгнуть до них невозможно.

Если кто хочет меня обличить в столь преступных деяньях,

Пусть хоть надежных свидетелей выставит! Так ведь обычно

Судят мужей благородных. Я этого требовать вправе.

Если же верных свидетелей нет, прибегают к иному:

Вот! Я готов к поединку! Пусть время назначат и место,

Пусть он сейчас и представится мне, мой противник достойный,

Равный мне происхожденьем: чья правда — нам шпаги докажут [48] .

Честь в поединке добывший ее закрепит за собою.

Это — старинный закон, я на большее не претендую!..»

Каждый на месте недвижно застыл, это слыша, — настолько

Рейнеке всех изумил своей вызывающей речью.

Но перепуганы были особенно ворон и кролик,

Оба покинули двор, не отважась промолвить словечка.

Прочь удаляясь, они говорили: «Судиться с ним дальше

Было б для нас безрассудством. Как мы тут смело ни действуй, —

Мы с ним, однако, не сладим. Где очевидцы? Мы были

Наедине с негодяем. Свидетелей нет. И, конечно,

Мы же и будем в ответе. Так пусть за его преступленья

Возится с жуликом наглым палач и воздаст по заслугам!

Право же, ну его к черту! Мы знаем, с кем дело имеем:

Лжец, и хитрец, и подлец, он погубит и целый десяток

Нашего брата. Нет же, дорого нам это стало б !..»

Изегрим с Брауном хмуро следили, как парочка эта

К выходу кралась. Тошно им было. Король в это время

Так говорит: «Кто с жалобой здесь? Подходите. Грозились

Многие этим вчера. Обвиняемый прибыл. Ну, кто же?»

Но не нашлось никого, и Рейнеке нагло заметил:

«Ясно, клевещут-клевещут, а чуть только очная ставка,

Так поскорее домой. Подлецы эти, ворон и кролик,

Рады меня очернить, навредить мне, навлечь наказанье.

Все же бог с ними! Они отреклись от своих обвинений,

Стоило мне появиться—одумались и на попятный.

Я посрамил их, но видите, как доверяться опасно

Злостным клеветникам, очерняющим тех, кто в отлучке:

Всё извращают они и достойнейших всех ненавидят.

Не о себе ведь пекусь, но других от души я жалею».

«Слушай, — сказал тут король, — отвечай-ка мне, подлый предатель,

Что побудило тебя умертвить, и к тому же столь зверски,