Потянул ровный ледяной ветер. Сен-Жюст закутался в свой зимний плащ.

Он по-прежнему шел в густом тумане, но теперь он шел не один. К эху его шагов присоединились десятки, сотни других. Совсем близко забил барабан. Барабанная дробь слилась со строевым маршем колонн, и в первых лучах утреннего солнца Сен-Жюст увидел тысячи солдат в синих шинелях, с ружьями наперевес.

– Сен-Жюст с нами!
– прокатилось по рядам.
– Vive la France! Vive la Revolution!

Впереди вырисовывались розовые редуты Виссембурга. Там вспыхивали огни, сопровождаемые дымком, и ядра со свистом шлепались то слева, то справа. Генерал Лазарь Гош, назначенный вчера Сен-Жюстом командующим рейнской армией, обнажил саблю. Генерал Пишегрю поднял древко с трехцветным знаменем.

Строго говоря, не генеральское это было занятие подставлять себя под пули неприятеля. Лазарь Гош понимал, что если полки остановятся, попятятся, то он в толпе не сможет организовать никакого разумного маневра, и будет постыдное бегство. И генерал Пишегрю, обиженный тем, что его обошли с назначением, полагал, что генерал должен командовать, а не лезть на рожон. В каждой атаке есть мистика. Атака может захлебнуться и под слабым огнем. Атака будет неотразимой под любым огнем, если наступление полков наберет скорость, то есть появится инерция движения. Огневой заслон Виссембурга был серьезным, тут и там, спотыкаясь, падали синие шинели. Но в первом ряду шел комиссар Конвента, шел, засунув руки в карманы плаща, не кланяясь ни пулям, ни ядрам, и это его презрение к смерти передалось войскам. Штурмовые колонны ускорили шаг, солдаты обгоняли Сен-Жюста и генералов, и наконец грянуло:

– Allons, enfants de la Patrie...

Везунок Гош, подумал многоопытный Пишегрю, теперь они войдут в Виссембург.

Сен-Жюст ни секунды не сомневался, что они войдут в Виссембург. У него не было презрения к смерти, был момент прозрения. Он опять оказался в своем времени, и какое это счастье быть в своем времени! Хотя, конечно, жалко вот этого сержанта, который, обливаясь кровью, оседал на землю. Судьба. Ее не исправить, не изменить. И не надо ничего менять. Он знал свою судьбу. Ни пуля, ни штык его не тронут. К вечеру рейнская армия прогонит пруссаков из Виссембурга. Завтра освободят Ландо, последний оплот интервентов в Эльзасе. И будут еще у Сен-Жюста светлые и трудные дни, будет большая победа. А через семь месяцев в Париже гильотина отрубит ему голову на площади Революции.

Эпилог первый

Он с трудом втиснулся в маленький кабинет, протянул полицейский знак-удостоверение и представился:

– Лейтенант криминальной полиции Чарлз Мервайл[3]. Молодая женщина, сидевшая боком к двери, покосилась на него, смерила взглядом и опять уткнулась в экран компьютера.

– Господи, какой вы огромный! Все такие в криминальной полиции? Садитесь в кресло, а то вы продырявите башкой потолок.

И пока лейтенант устраивался в кресле, что было не просто (ну никак он не мог сложить ноги вчетверо!), молодая женщина продолжала свой монолог, перебирая пальцами клавиши и не отрывая глаз от экрана:

– В баскетбол играли? Я тоже в юности занималась спортом. Бег на 80 метров с барьерами. Идиот! Какой ИДИОТ! Не вы, лейтенант, один наш доктор - надо же так напортачить! Я вас предупредила по телефону: у меня аврал. Я учу своих девок вкалывать каждый день, а они лишь делают вид, что работают, откладывая основное на конец полугодия. Если я не разгребу эти завалы дерьма, госпиталь вылетит в трубу и нечем будет платить зарплату персоналу. Увеличится число безработных, а это подпортит статистику графства Лос-Анджелес, в чем вы, как государственный служащий, не заинтересованы. Так что терпите. Кажется, я ответила на все ваши вопросы. Неужели есть другие?

Напор у дамочки, подумал Чарлз Мервайл, вот уж точно не хотел бы быть в ее подчинении.

– Миссис Галлей, я вам рассказывал, что расследую убийство бывшего пациента вашего госпиталя, некоего Энтони Сан-Джайста.

– Печальная история, - пропела молодая женщина, по-прежнему глядя на экран. Что-то ей там не нравилось, ибо она недовольно прикусывала нижнюю губу.
– Печальная история. Но убийствами Лос-Анджелес не удивишь. Почему их так много? Вопрос не ко мне. Вопрос к вам, лейтенанту криминальной полиции.

– Вы правы, миссис Галлей. В Лос-Анджелесе убивают, в чем я, как государственный служащий, не заинтересован. Убивают ножами, бейсбольными битами, выстрелами из револьверов, даже из автоматов. В данном случае, по мнению экспертов, мистера Сан-Джайста застрелили из снайперской винтовки с оптическим прицелом. Не похоже на нашу уголовщину. Скорее, заказное политическое убийство или почерк русской мафии.

– Понятно, куда вы клоните, - пропела миссис Галлей.
– Русская мафия, а я родилась в Советском Союзе. Мудак! Не вы, лейтенант, извините, другой человек. Доктор. Доктора гуляют! Какая отметка у вас была в школе по географии? Не помните? Вы типичный американец, и все, что за пределами Штатов, для вас темный лес. Маленькая справочка. Я родом из Риги. Это не Россия. Это Латвия. Это не Африка и не Индокитай. Это ближе к России. Но это не Россия. Портленд в штате Орегон. Это не Калифорния. Улавливаете разницу? И потом я не умею стрелять.

Когда-нибудь она отлипнет от компьютера? Такая манера разговора с полицией начинала раздражать. Однако Чарлз Мервайл старался сохранять ровный тон.

– Миссис Галлей, в личных вещах мистера Энтони Сан-Джайста мы обнаружили несколько тетрадок, типа дневников...

– "Записки сумасшедшего"?

– Простите?

– Охотнику за русской мафией сообщаю, что есть такая книга "Записки сумасшедшего".

– Ее написал мистер Сан-Джайст?

– Ее написал Николай Гоголь, классик русской литературы. Сто пятьдесят лет тому назад.