– Что говорить? Батальон из окружения я выводил с тяжкими боями. В конце сентября вошли в Вильчанские леса. Густые они, нечесанные, буреломы, гнилье самоповальное. По дороге к нам присоединился Туранский - политрук из другого батальона нашего полка, армейский прокурор Лысюк, с ними несколько бойцов. У них было наше полковое знамя. У самых лесов настигли нас еще трое - начальник погранзаставы Голохвастов и два его красноармейца. Люди аккуратные, дисциплинированные. Мы их приняли... Какими мы были на ту пору, - сам понимаешь. Обтрепанные, голодные, битые, однако малость уже тертые. Немец кое-чему подучил... Только вот где он теперь-то был, немец, а где наши, мы не знали. Карты имелись, но меченые еще июлем. И все же решили чуток передохнуть, в лесах. Пообстираться в бочажинах, портянки задубелые хотя бы промыть, подсчитать харч, оружие, боеприпасы, а потом уж решить, куда дальше. На все про все двое суток отвели. Утром следующего дня приходит к моему шалашику старший лейтенант-пограничник, докладывает:

– Товарищ капитан, мои люди только что на просеке видели троих конных, в полувоенном, с немецкими автоматами.

– Куда скачут?
– спрашиваю.

– Да вроде и не скачут, спокойно в нашу сторону едут.

– Ну вот ты их спокойно и доставь сюда, - говорю.

Минут через пятнадцать смотрю - идут пограничники Голохвастова, а за ними трое ведут коней в поводу, один в пиджаке, в галифе, в сапогах, двое в ватниках, гражданские брюки тоже в кирзачи заправлены.

Вышел я им навстречу.

– Здравствуйте, - говорю, - добрые люди.
– Далеко путь держите?

– К вам, - отвечает тот, что в пиджаке, усатый, видно, старший у них.
– Мы за вами сутки наблюдаем.

– Сами кто будете?
– киваю на их автоматы.

– Здешние мы, - усмехается, мол, гадай, как хочешь.

– Это как же понимать?
– спрашиваю.

– В лесу живем, - и опять усмехается.

– Ты мне это самое не крути, - разозлился я.
– Наблюдали, говоришь, за нами. А с каким смыслом?

– Увидели вас на подходе к лесу. Вроде нормальная воинская часть. Доложили своему командиру. Он и приказал: "Езжайте, знакомьтесь". Вот мы и приехали.

– Знакомство, - говорю, - с одного боку получается: вы про нас точно знаете - нормальное воинское подразделение, а про себя загадками.

Тут наперед выходит мордатый такой, в ватнике и говорит усатому:

– Кончай, Степан, - распахивает телогреечку, а под ней тельняшка, берет под козырек, как бы докладывает мне: - Старшина второй статьи Хомяков, Черноморский флот. Ты, капитан, не обижайся, - говорит мне.
– Мы все тут у немцев в горлянке. Могут заглотать, а нам надо, чтоб подавились. Из партизанского отряда мы, конная разведка.

– Командир наш встретиться с вами желает, - добавил усатый.

– Что ж, будем рады гостю, - говорю.

– А может вы с нами - к нему, - предлагает усатый.

Предложение такое мне не улыбалось.

– Людей, - отвечаю ему, - бросить не могу, места незнакомые, осмотреться надо...

С этим они и отбыли. А на следующий день прибыло их человек семь. Да все на конях. Впереди в кожаной куртке с наганом на боку, в хромовых ладных сапогах мужик, в седле хорошо сидит. А я в этом деле кумекаю, когда-то в кавэскадроне начинал. Возрасту этот мужик вроде моего, может на год-другой старше. А мне на ту пору тридцать исполнилось... Ну, значит подъехали они. Мужик этот соскочил с коня и неспешно - ко мне, с достоинством идет, вроде как превосходство свое демонстрирует, а сам, понимаю, разглядывает меня. Тут надо сказать, что мы к их приходу и подготовочку некоторую провели: помылись, почистились, побрились, подзалатали гимнастерки, подворотнички свеженькие, сапоги да обмотки от пыли да от грязи освободили. Одним словом, какой могли, марафет навели, чтоб эти, из леса, видели, что не беглая мы шантрапа, а боевой батальон... Ну, значит, подходит он, протягивает руку, жмет, чую сильно, с нахальцой, понимаю, и называется:

– Тимофей Кухарь, командир партизанского отряда "Сталинский удар".

– Капитан Зданевич, - отвечаю.
– Комбат.

– Ну что ж, идем потолкуем, комбат.

Отошли мы, сели в сторонке.

– Что дальше делать собираешься, комбат?
– спрашивает.

– Известное дело, - говорю, - к линии фронта идти, к своим.

– А где она, линия фронта, знаешь?
– ухмыльнулся Кухарь.

Я достал карту, расстелил.

Посмотрел он на карту, говорит:

– Нету тут ее, мала твоя карта, капитан, линия фронта далеко на востоке теперь. Покуда будешь выбираться из этих лесов, фронт уйдет еще дальше. А выбираться не по бульвару, вокруг немцы. Так что один у тебя путь - вливаться в мой отряд.

Я ничего ему сразу не ответил. Пошли мы назад, к шалашикам, где ждали мои люди. Я посмотрел на них - истощенных, почти безоружных. В том, что говорил Кухарь, была правда. Но решать одному мне было не с руки, хотел посоветоваться с другими командирами. Так и сказал Кухарю. Договорились, что оставит одного хлопца у нас, а утром назавтра хлопец этот проведет меня к Кухарю с окончательным моим ответом. Когда он уехал, сошлись мы вчетвером - я, прокурор Лысюк, политрук Туранский и начальник заставы Голохвастов. Изложил я им обстановку. Туранский сразу, наотрез:

– Мы боевой батальон, армейская часть. Знамя полка у нас. Надо пробиваться через линию фронта к своей дивизии.

– А где она?
– спросил Лысюк.
– Да и существует ли вообще теперь. Может, от нее только мы и остались.

– Идти придется с боями. Оружия и боеприпасов почти нет. Харчи заканчиваются. По дороге можем потерять весь батальон, - сказал пограничник.
– Надо начинать войну здесь, в тылу.

– Вливаться в отряд Кухаря?
– спросил я.

– Партизанить? Какие мы партизаны!
– кипятился Туранский.
– Нас посчитают дезертирами. Знамя полка у нас. Комдив знает об этом.