— Ага, нужно смотреть правде в глаза, — сказал он глуховато, достал из кармана гармонику, взглянул на нее и бесшумно положил на клеенку.

— Мне всегда хотелось, Гиббс, чтобы у тебя все было хорошо. Я старалась с самого твоего детства. Но без отца, и со всем этим…

— Ма, мы же сто тысяч раз обсуждали. Неужели нельзя забыть, что я рос без отца, а ты всю жизнь ишачила, чтобы наверстать упущенное?

— И то правда, давай все забудем. Господи, а я весь джем слопала, — весело сказала она.

— Ага, я заметил.

— Но я хочу жить только для тебя, — снова сказала она страстно, думая лишь о своих чувствах, и протянула к нему руку. — Ты — все, что у меня есть, Гиббс.

Он уставился на нее. Она плакала.

— Я не могла ничего тебе дать. Знаю, таких, как я, друзьям не показывают.

— Ма, черт возьми.

— Не ругайся, — перебила она. — Может, я и неграмотная, и по-английски говорю неправильно, но я не богохульница и тебя никогда этому не учила. Так-то вот, — она достала носовой платок и вытерла глаза, отчего они показались еще более старыми и уставшими.

— Ма, — он опять взял гармонику, — нет у меня никаких друзей.

— Нет? — усмехнувшись, переспросила она, а затем, перестав плакать и вникнув в смысл фразы, снова властно спросила: — Что значит «нет»?

— То и значит, ма. Нет у меня никаких друзей.

— Ну, может, Спиро.

— Ох уж этот гречонок. Опять к нему вернулись.

— А откуда им, по-твоему, взяться — друзьям-то?…

— Разве ты не ходишь в колледж, как все остальные? — выпалила она скороговоркой. — Неужто мы не стараемся, Гиббс?

— Не кипятись. Мне все равно, потому что друзей у меня нет. И я ничем тебя не попрекаю.

— Ты ходишь в колледж, и у тебя должны быть друзья. Разве не так?

— Слушай, черт возьми, ходить в колледж и заводить друзей — не одно и то же. Особенно для такого парня, как я…

— А что с тобой не так? Ты же симпатичный, красивый мальчик.

— Ма, черт.

— Немудрено, что этот грек тебя рисует. Ты ведь красавчик.

— Да не в том дело, — сказал он с тоской. — Спиро просто нужно кого-то нарисовать.

— Не понимаю, почему у тебя нет друзей. Ведь все при тебе: внешность, ум, ты можешь говорить и вести себя благородно, если захочешь…

— В этом колледже надо быть богатым. А родители должны быть.

— Так вот в чем дело? — она внезапно побелела и взглянула ему прямо в лицо.

— Ма, я не имел в виду тебя. Я сказал это вовсе не для того, чтоб тебе.

— Тихо, молчи.

— А может, все-таки лучше об этом поговорить, ма?

— Я ничего не в силах изменить. Что было, то было — прошлого не воротишь. Может, я и согрешила, перед тем как ты появился на свет, Гиббс.

— Ма, умоляю, речь не о тебе.

— Я стояла за тебя горой, Гиббс, — словно давая показания перед глухим судьей, тараторила она. — Ты не вправе этого отрицать.

Она уставилась на него, как полоумная.

— Хотелось бы мне посмотреть, как эти богатейки со своими жирными холеными муженьками делают ту же работу, что и я, — теперь она уже не могла остановиться: с губ сами собой слетали слова, обычно приберегаемые для долгих, бессонных, полных ненависти ночей.

Она быстро встала, будто собираясь выйти из комнаты.

— Ни мужа, ни отца во всем доме! Хотела бы я посмотреть, что бы они делали на моем месте. Да будь они прокляты!

Побледнев так же, как она, и съежившись, Гиббс выжидал.

— Будьте вы прокляты! — кричала она. — Прокляты!

Она села и разрыдалась.

— Если у тебя нет друзей, мне нечем помочь, — подавив последнюю вспышку гнева, сказала Мерта. — Нечем.

— Ма.

Ему тоже хотелось расплакаться, но внутри что-то каменное, горькое и непреклонное удерживало от слез. Часто по ночам, когда он лежал в кровати, зная, что в соседней комнате не смыкает глаз Мерта, хотелось встать, подойти к ней и вместе поплакать, но он так и не решился.

— Может, что-нибудь поменять в доме? — вдруг спросила она, утирая слезы, грудь вздымалась от нового их прилива. — Все, что смогу, я сделаю.

— Ма, — сказал он и встал, гармоника упала на линолеум.

— Ты уронил свою… игрушечку, — она поджала губы.

— Да не игрушка это, — начал он. — На таких даже профессионалы играют на сцене. Да и вообще.

— Ясно, — подхватила она, пытаясь унять бурю, которая могла разразиться в душе и, сметая все на своем пути, бушевала бы уже до самой смерти.