Но утром легче не становится, и подавленное состояние на грани слез преследует меня всю следующую неделю. Стоит огромного труда просыпаться, еще большего — ходить на работу и поддерживать общение с коллегами. Жизнь обложила по всем фронтам: мне некомфортно находиться с людьми и так же некомфортно наедине с собой. Дима, чувствуя мое состояние, становится внимательнее и даже дважды за неделю дарит цветы, чем, правда, лишь усугубляет мою потерянность. Поэтому, когда я сообщаю, что дня три хочу погостить у мамы, он без лишних расспросов отвозит меня к ней.

Первый день просто лежу в своей комнате и пересматриваю любимые мелодрамы. Мама пытается завести разговор о моих отношениях с Димой, но, услышав «давай не сейчас», не настаивает и деликатно сообщает, что я всегда могу найти ее либо в спальне, либо на кухне.

На деле я бы и рада с ней поговорить, просто не знаю, о чем. Я приняла решение не рассказывать Диме правду и не собираюсь с ним расставаться. Что тут обсуждать? Пережевывать мою рефлексию и внезапно навалившуюся депрессию? У всех бывает, особенно когда за окном такая серость и через день льет дождь. Вполне логичный исход, тем более после того, что я сделала. Просто сложный период, который необходимо, сжав зубы, пережить.

На второй день я спускаюсь, чтобы помочь маме с обедом. Она делает вид, что всё в порядке, по обыкновению предлагает кофе и просит порезать овощи.

— Завтра Игорь в гости после обеда приедет, — сообщает между делом. — Они из Эмиратов вернулись, вроде какие-то подарки всем хотят вручить. Останешься?

— Думаю, да, — отвечаю я, в сотый раз ловя себя на том, что завидую маминому благодушию и внутренней гармонии. К последней я всю жизнь яростно стремлюсь, но ощущаю ее лишь изредка, урывками. — Они давно приехали?

Оказывается, Игорь с семьей вернулись два дня назад, отдыхали в Абу-Даби и проживали по соседству с какой-то знаменитостью. Слушать получается вполуха. В моем состоянии никак не удается увлечься рассказом о чужом пляжном отдыхе.

При звуке телефонного звонка я извиняюсь перед мамой и, отложив нож, иду принимать вызов. На экране мигает незнакомый стационарный номер. И голос, раздавшийся в трубке, тоже незнакомый, старческий.

— Дарья? Это соседка с Продольной звонит. Отец ваш со стремянки упал, когда выпивши был. Я уж звоню предупредить… Пару дней назад было… Не знаю, как он там. Еда есть у него или нет. Ну и уход, может, какой нужен.

До треска сдавив телефон, я благодарю женщину и отключаюсь. Приходится зажмуриться и постоять так несколько секунд, чтобы собрать в кулак волю. Жизнь будто смеется надо мной, продолжая подкидывать испытания. Нашла в себе силы вылезти из кровати? А теперь будь добра, поезжай к отцу. Он там, возможно, позвоночник себе сломал.

Я скидываю фартук, который мама заботливо повязала, и вешаю его на спинку кухонного стула.

— Мам, мне к отцу съездить нужно. Соседка звонила. Он со стремянки упал.

Расслабленное лица мамы за секунду становится каменным, черты лица заостряются.

— Дурдом какой-то, честное слово. Вот что за человек? Пятьдесят ведь почти. Сколько можно окружающим проблемы доставлять? Дочь отдохнуть от него не может.

— Я просто проверю, как он, — отвечаю, оглядываясь в поисках сумки. — Через пару часов вернусь.

— Он пьяный, похоже, снова был, да? — продолжает заводиться мама, как всегда происходит при упоминании отца. — А ты все его защищать пытаешься: бросил, работает, не пьет. Не бывает бывших алкашей, Даша. Уж лучше бы суррогатом давно отравился, прости Господи, и перестал дочь мучить.

— Мам, хватит! — мой голос взвивается так высоко, что грозит пробить потолок. — Зачем ты так? Стоит его упомянуть, ты сразу превращаешься в мегеру! Я все понимаю: он тебя обижал, испортил жизнь и ты до сих пор злишься, но он же, в конце концов, папа мой!

Смахнув мокрые дорожки, за секунды щедро залившие щеки, я отворачиваюсь и несусь в прихожую. Слезы продолжают катиться, но грудь скручивает от рвущихся рыданий. Словно нужен был финальный импульс, чтобы дать боли пролиться. Про мамино отношение к отцу я все прекрасно знаю. Она так сильно хочет забыть годы, прожитые с ним, что готова затыкать уши при любом его упоминании. Она его не простила и, скорее всего, уже никогда не простит. Но я ведь не обязана разделять ее ненависть… Не могу я его ненавидеть… Не могу. Каждый раз при виде отца душу крутит. До слез жалко.

На ощупь вдеваю ноги в сапоги, на ощупь нахожу пальто. Голос мамы настигает меня, когда хватаюсь за дверную ручку. Он тихий, виноватый.

— Даш, может, Олега дождешься? Через час обещал вернуться. Он тебя отвезет.

Я мотаю головой. Не надо Олега. Пусть он остается в своем уютном доме с ароматом выпечки и цветов, подальше от вони мочи и перегара. И это я не от злости. Ему и правда ни к чему.

— Напиши, что и как, ладно? — догоняет меня перед хлопком двери. — Вдруг помощь нужна будет.