Когда Ринианд пятнадцать минут спустя вернулся в свою комнату и снова устроился в кресле, в дверь снова постучали. Понимая, что лимит эмоций на сегодня исчерпан, Ринианд молча встал и потащился открывать. Открыв дверь и без всякого удивления увидев ещё одну девочку, он устало спросил:

— Чего тебе надо, ученица? У меня нет ни времени, ни сил выслушивать тебя.

— Дяденька леопард… и всё же я прошу вас выслушать меня, — пролепетала девочка, отчаянно теребя свои светлые локоны, — это очень важно. Пожалуйста!

Ринианд устало мотнул головой, приглашая девочку войти и закрывая за ней дверь. После чего глухо спросил:

— Ну?

— Дяденька леопард, я хотела… извиниться за своих подружек! — выпалила девочка.

— Подружек? — слабо удивился Ринианд.

— Да! — заламывая руки, ещё более тихо прошептала девочка, — дело в том, что они просили вас… из-за меня!

— А ты-то тут при чём? — заинтересовался Ринианд.

— Дело в том, что я, — совсем уж тихо проговорила девочка, — тоже открыла в себе дар… дар преображения. Но здесь меня совсем некому учить… вот, смотрите!

Она подняла руку. И та, к куда большему удивлению тролля, начала преображаться. Пальцы укорачивались, из них полезли коготки. Рука уменьшалась и обрастала рыжей и чёрной шерстью… и вот у девочки вместо руки была лисья лапка.

— Топорная работа, — равнодушно отметил Ринианд, — кость превращена неправильно, ты её сломаешь при первом же прыжке. Ты не трансформируешь кожу — тоже ошибка, так ты будешь чесаться уже через два часа, потому что вся исколешься шерстью. Когти должны быть намного крепче: в таком облике это твоё единственное оружие.

— Вот видите, дяденька леопард? — отчаянно спросила девочка, глядя Ринианду в глаза, — я этому трюку училась целый год… когда свободное время от других занятий было. И всё равно половину делаю неправильно. Мне очень нужен наставник. И не только мне, — в этот момент её лапка легла на ладонь Ринианда, и она прошептала, — пожалуйста…

Тролль лишь печально вздохнул. Как он сейчас мог ей отказать? Подружки ведь наверняка ей рассказали, с каким треском они провалились, и как зол был тролль, выгоняя их прочь. И всё же эта скромная тихоня, в самом лучшем случае пятнадцати лет от роду, собрала в себе всю храбрость, на которую только была способна, и сама пришла просить злого, грозного леопарда.

— Я подумаю, — сказал он, — а сейчас, пожалуйста, оставь меня. Я устал, мне нужно отдыхать…

Полчаса спустя Ринианд снова стучал в дверь кабинета ректора. Запоздало ему пришла в голову мысль, что уже поздно, и ректор мог отправиться отдыхать, однако почти сразу услышал приглашение войти.

— Мастер Ринианд? — удивился ректор, увидев гостя, — слушаю вас, вам что-то нужно? Надеюсь, мои ученицы вам больше не докучали? — тут же с беспокойством осведомился он.

Ринианд поднял голову. Глубоко вздохнул. И медленно начал:

— Я не хочу связывать себя никакими обещаниями. И всё же, если по завершении этой истории с Обелисками я вернусь домой и успею… подготовить себе преемника из перспективных магов… То осенью я приду к вам преподавать. Если, конечно, ваши ученики нуждаются в преподавании такого, как я.

— Самый главный лёд недоверия Дэмиен уже растопил в прошлом году, — улыбнулся ректор, — мои ученики уже усвоили, что магия не привязана к одной расе. Любой её носитель может прийти в Университет и научить самым разным вещам. По крайней мере — я очень хочу, чтобы это стало так. Поэтому — я буду ждать вашего прихода, мастер Ринианд. Я понимаю, какой это тяжёлый для вас шаг — согласиться на подобное после той истории… И благодарю вас за доверие. Я сделаю всё, чтобы оправдать его.

Покидая кабинет ректора, Ринианд чувствовал странное воодушевление. Почему-то ему казалось, что он поступает правильно. Ведь, в самом деле, сколько можно жить в ненависти, оглядываясь на старые обиды? В мире живёт и много хороших, достойных людей… и не только людей. Вероятно, настала пора поднять голову и увидеть, что ещё может предложить этот мир ему и его сородичам…

Бонусная глава. Маттика и Мари.

Маттика находилась в своей спальне и буквально не знала, куда себя деть. Она испытывала колоссальную бурю эмоций. Ведь напротив неё сидел Алаэрто. И она не знала, что с этим делать.

Да, они тогда поцеловались, в Матое. Но что это на самом деле значило для них обоих? Усталость и необходимость снять напряжение? Которое непременно случилось бы, пробудь Мари в обмороке ещё некоторое время. Или всё же что-то большее…

Она не знала, как ей быть. Она, взрослая, уверенная в себе женщина, вдруг почувствовала себя девчонкой, маленькой, несмышлёной, не знающей, что ей делать. Всю жизнь она верила, что жизнь среди Сестёр — это великое благо, и что любовь Сестёр, что они щедро дарили друг другу — это высшее проявление эмоций. И вот теперь перед ней маячит дверь, за которой сияет свет нового, непознанного счастья — а она в неё не верит, и страшится её открыть, и в то же время отчаянно боится, что дверь пропадёт навсегда…