Вот уже пятый день я являлась секретарем королевского судьи, и пока меня не рассчитали, не разоблачили, чувствовала я себя уверенно, конечно, насколько могла, но и ни на шаг в своем расследовании я не продвинулась тоже.

Первую ночь во дворце я проворочалась на жутком жестком ложе — бесили люди, это было хуже, чем зал ожидания или плацкартный вагон, и я, толков недоспав, точнее, не сумев поспать вовсе, вскочила, едва забрезжил рассвет, и явилась куда было велено задолго до назначенного времени. Может быть, судье понравилось мое рвение, может, Мартин имел на него рычаги давления или у него ко мне легла душа — ясное дело, что вопросов я не задавала и старалась как можно меньше выступать.

Получалось не всегда.

Судопроизводство того времени было незатейливым. С уликами работать никто не умел и даже не догадывался, что так надо, свидетелем мог быть любой проходивший мимо и в принципе рядом никогда и не стоявший, верили тем, кто был знатнее, богаче или же убедительней. Была возможность — сажали мебель. Что и понятно, мебель никуда не сбежит, кормить ее не надо, охранять тоже, формально виновник найден и показательно наказан. В первый же день на площади квартала Ригат мы рассматривали дело о причинении тяжких телесных повреждений, приведших к смерти потерпевшего, в отношении скамьи работы мастера ван Дийка.

Подсудимая красовалась у всех на виду, и, видимо, она была чем -то облита, потому что привлекала насекомых, и еще на нее садились и смачно гадили местные голуби. Были они похожи на наших, такие же серые городские крысы, только мельче раза в два и жирнее: еле летали, скорее перемещались прыжками, как куры.

Мастер тоже присутствовал на суде и, как мне показалось, подозревал, что и ему всыплют плетей, но обошлось.

Дело было простым, как выеденное яйцо, и не содержало никакого состава преступления. Я, высунув от усердия язык и — каюсь — про себя беспрестанно ругаясь не самыми приличными словами, вела протокол. Пером. Это смахивало на филиал ада — за что мне такие муки, я всегда относилась к секретарям с уважением! К счастью, Йоланда не растеряла навыки мелкой моторики, и почерк у нее был даже красивый.

Пьяный кабатчик — оксюморон — вернулся к себе в заведение, где все его собственные клиенты были пьяны не меньше, в темноте споткнулся о скамейку и свернул себе шею. Клиенты поутру проспались, обнаружили, что гостеприимный хозяин благополучно остыл и за выпивку можно не платить, поохали, почесали репы и отправились к страже. Та тоже не думала долго, задержала подозреваемого, а затем дело как есть передали в суд — вместе со скамейкой.

Я кусала язык и губы. Кабатчика могли убить его же клиенты, жена, старший сын, вор, да кто угодно. Не обязательно намеренно — но толкнуть. Пьяному много не надо, тут скорее вопрос квалификации — умысел или неосторожность. Увы, тело предали земле в течение трех часов, так здесь было положено, а поднимать вопрос об эксгумации я не решилась. Мне была дорога собственная жизнь, а скамейка — ее судьба остается на усмотрение суда.

Королевский судья, граф Андрис ван Агтерен, сидел с непроницаемым лицом и обливался под мантией потом: жара была страшная. Может быть, поэтому, а может, и потому, что дело с его точки зрения тоже было банальным как яйцо, он приговорил скамейку к четвертованию. Я записала приговор в протокол с таким же ничего не выражающим лицом, но когда мы покидали площадь, рассмотрев еще пару -тройку дел — всякой мелочи о кражах — я не вытерпела.

— Господин королевский судья, но ведь скамейка — предмет неодушевленный. — Я могла бы рассыпаться в терминах, но понимала, что мое образование здесь никто не оценит. — Или это несчастный случай, или...

Судья повернул ко мне голову. Хорошо, что в тот же миг не отвернул мою, но под его взглядом мне пришлось заткнуться. Остаток дня я провела, переписывая старые протоколы и пытаясь хоть что-то узнать о графине, но работой меня завалили так, что некогда было и продохнуть.

Зато к вечеру я получила весточку от Мартина. Принес ее под видом просителя какой -то молодой человек, и содержала она довольно хорошие новости. Мое исчезновение никто не заметил, Федерика успешно притворилась мной, причем протащила в дом Альбину как служанку, приехавшую наконец из имения. Всем слугам было на новую хозяйку плевать, половина, кажется, даже и разбежалась. Через четыре дня был назначен бал, и это меня встревожило: Федерика пока не знала, будет ли она на него приглашена, мне стоило поторопиться. Неизвестность явно была связана с арестом графини ван дер Вейн.

Про отбор, конечно, все говорили, поэтому за ужином я внаглую спросила про арестованных. Теперь я, как приближенный к судебной власти человек, имела на это полное право. Ко мне обернулись практически все, один солидный господин — архивариус — пожал плечами:

— Ваше-то что за дело, господин секретарь, это же как обычно. Дочери дам, которые были на прошлом отборе, всегда имеют определенное преимущество, а возвести поклеп на их матерей и отцов — верный способ запачкать семьи.

— То есть это намеренно? — деланно изумилась я. Не то чтобы я была удивлена.

Архивариус покачал головой и съел кусок мяса, даже не поморщившись. Жир капнул ему на жилет, меня замутило.

— До финала дойдет девушек пять, и как в прошлый раз, у его высочества будет выбор.

На него зашикали, но архивариус чувствовал себя достаточно свободно и последствий не опасался.

— Горбатая, кривая, перестарок. — перечислял он с улыбкой, а остальные хоть и молчали, но согласно кивали. — Вы, юноша, недавно при дворе, тут всегда в выигрыше тот, кто меньше всего на то рассчитывает. При условии, что он позволяет сделать на себя ставку, м-да-с.