— подло. Что он за человек, граф ван Агтерен, я не знала, но лично мне он не сделал пока ничего плохого.

— А откуда берут воду? — спросила я у слуги, сильно его озадачив этим вопросом. Но он ответил, а с утра я, помявшись, сказала, пока мы завтракали:

— Господин королевский судья. Если вы велите. — Осторожно. Очень. — Брать воду вверх по реке, да там, где дальше городов и крупных селений нет, то Все Святые, может быть, сохранят своей милостью ваших близких.

Я в который раз не получила ответ на свое предложение и требование развить свою мысль. Но не получила и по ушам за дерзость — и на этом спасибо. Мы шли в квартал

Брие, где не так давно девица перед самым визитом королевского доктора и повитухи отошла к милости Всех Святых в Обитель их.

К этому дню я знала, что девушек для королевских смотрин осталось всего двести. Сплетни, интриги и подковерная возня сделали свое дело, бал должен был состояться уже этим вечером, и шептались, что девушки внезапно заболевали, и кто там разберет, по каким причинам, что старуха -травозная сбежала из города и не могут ее найти, а может, не особо и ищут, что доктора сбились с ног, врачуя немощных, а может, и помогая им казаться более больными, чем они были на самом деле, и королевский доктор напился случайно на именинах у королевского казначея.

Я считала, что он просто взял и умыл руки. Надоесть может все.

Пока мы ехали на процесс, который обещал быть довольно громким, я успела из разговора судьи со вторым секретарем понять, что это и есть то самое дело про доктора и истечение. С доктором мне было все более-менее ясно, но «истечение» настораживало. Впрочем, даже врачи, лечившие — вполне прогрессивно по меркам того времени — Пушкина после дуэли, а потом проводившие положенное по закону вскрытие, не выработали единый понятийный аппарат, и поэтому точные повреждения великого поэта, как и истинная причина его смерти, оставались покрытыми мраком. Здесь тоже могли под «истечением» подразумевать все, что угодно говорящему.

Мой огромный стаж работы следователем и судьей дрожал под напором логики моего нового шефа. Он не просто не напрягался — он судил, как бог черепах.

Второй секретарь, в обязанности которого входило зачитывать всякие процессуальные тексты, огласил суть дела. Я обзавидовалась: мне бы такого секретаря, потому что ничего в моей работе меня так не утомляло, как необходимость много говорить. Здесь же судья молчал, неохотно расспрашивал подсудимого — если тот физически мог что-то ответить, — свидетелей, потерпевших и вообще всех, кто хоть как -то мог к процессу примазаться, и потом оглашал приговор.

А я — я скрипела зубами и пером, и руки мои понемногу отваливались.

Доктор — тот, который приходил ко мне, и цирюльник — тоже тот самый! — пускали кровь некой баронессе Вист перед демонстрацией прелестей очередной партии потенциальных невест их величествам. Это была последняя партия, и баронесса Вист была роскошна всем, только вот до вечера не дожила, и с удивлением я узнала, что цирюльник в кровопускании — лицо не самостоятельное. Он сидел среди свидетелей, ждал своей очереди, и обвиняли исключительно доктора — как лицо, назначившее процедуру и непосредственно приказавшее ее выполнить. То, что выполнена она была абы как... стоп, подумала я, как это возможно, это примерно то же, что педикюр в наше время, цирюльник делает кровопускания в день десятками! Возможна ошибка, но скорее как исключение.

И где-то совсем позади собравшихся на площади людей в самый неподходящий момент я увидела бледное лицо Дамиана.

Колдун. Или нет?

Он был в тот день у баронессы Вист или ему повезло?

— Господин королевский судья, господин доктор, расскажите во всех подробностях, с самого начала, ничего не упуская, как проходила процедура кровопускания, и до того момента, как госпожа баронесса скончалась?

Что? Что? Кто это... кто это только что сказал?

Мне не сносить головы. Мы с господином доктором вместе ляжем на плаху. Или нас тут порвут на мелкие тряпочки на восемь частей. Сдерут кожу, сварят в кипящем масле, вариантов много. Мне не нравился ни один, доктор открывал и закрывал рот. А я — а мне закрывать рот было уже поздно.

— Как обычно, господин секретарь, — проблеял доктор. Меня он, естественно, не узнал.

— Г оспоже баронессе нужно было успокоиться.

Ну да, конечно, хмыкнула я, держа в памяти Джорджа Вашингтона. Нет, я не снимала с доктора вины, но мне требовалось разобраться. Первая задача суда — беспристрастность.

— А каково было здоровье госпожи баронессы?

Судья сейчас очнется. какое счастье, что судьи здесь не носят огнестрел. Я каждую секунду ждала окрика. И продолжала.

— Отменное, господин секретарь! Она хорошо ела, много пила, только от волнения крови перед глазами у нее мутилось и лежала она пластом, и руки у нее кололо, и не было сил их поднять. Неудивительно, перед визитом -то во дворец, она не первая девица, кровь кипит у всех по-разному, только способ врачевания все едино один, господин секретарь!

Симптомы эти были мне, увы, очень знакомы. Слишком хорошо знакомы — даже в мире, где успешно существовали бионические руки.

— Как часто мочилась госпожа баронесса и не теряла ли она вес?

.К сожалению, к огромному моему сожалению. Даже в мире, где изобрели наконец бионические руки, не один знакомый мне человек регулярно колол себе инсулин, не особо скрываясь.

— Часто мочилась, господин секретарь, и вес начала терять, но то объяснимо, перед визитом.

Уперся он в этот визит, подумала я, испытывая смесь сочувствия и раздражения. И хотя болезнь эту знали издревле — по крайней мере, в моем мире — ни диагностировать, ни лечить не умели до недавнего времени. И, скорее всего, кровопускание при диабете оказалось для бедняжки баронессы роковым.