И тут мне впервые показалось, что в медицине он все-таки разбирается лучше, чем я.

Глава 12

За месяц деревенской практики я поправился на целых шесть фунтов, окреп, загорел и поднабрался от Фаркухарсона куда больше врачебных тайн и приемов, чем от всего персонала Св. Суизина вместе взятого. Оставшиеся в моем медицинском образовании прорехи превосходно восполнял местный констебль - самый толстый полицейский во всей Англии, если не считать персонажа комических спектаклей. Его единственная обязанность, на мой взгляд, состояла в наблюдении за тем, чтобы паб "Четыре подковы" вовремя закрывался; причем бдительный страж порядка следил за этой процедурой строго изнутри. Опорожнив пинту-другую, он расстегивал мундир и погружался в воспоминания. От него я узнал, например, что на красную тряпку реагируют вовсе не быки, а коровы. Быки же просто раздражаются, что их принимают за коров. Жил, оказывается, в местных краях и фермер, который настолько привык доить коров, что даже за руку здоровался, пожимая по одному пальцу поочередно. Добил же меня констебль вот какой байкой.

– Дело было год назад, как сейчас помню, - пробормотал он с видом хирурга, обсуждающего с коллегой тяжелый случай.
– Расследовали мы кражу одной кобылки.
– Он налил себе ещё пива и нахмурился.
– Дело-то это сложное, доктор...
– Мне показалось, что он хотел добавить что-то вроде "это вам не в кишках ковыряться", однако в последнюю минуту спохватился. Но мы справились с честью. Дошло до суда, так надо же - именно на нем конфуз и случился. Председательствовала одна дамочка с золотой цепью на шее, а прощелыга адвокат ухитрился вывернуть дело так, будто под "кобылой" мы имели в виду ее!

Скандал жуткий разгорелся, а мне потом холку намылили, до сих пор вспоминать жутко...

За несколько дней до моего отъезда к нам в гости нагрянул Гримсдайк.

При первом же взгляде на него стало ясно, что капризница-фортуна наконец-то повернулась к нему лицом. Подкатил Грисдайк в ярком спортивном автомобиле, в новом твидовом полупальто и прекрасном жилете, в начищенных до блеска туфлях, с гладко выбритой благоухающей физиономией и с моноклем. Руки этого пижона были затянуты в желтые лайковые перчатки, а у ног прыгал щенок бульдога. Словом, Гримсдайк всем своим видом напоминал молодого аристократа, только что выигравшего на скачках.

Хотя Фаркухарсон и набросился на него с вопросами, каким образом Гримсдайку удалось провести профессуру и получить диплом, и когда он, черт возьми, собирается приступить к работе, Гримсдайк все продолжал держаться со стариком как любимый племянник. Лишь когда речь его дяди окончательно свелась к потоку междометий, ни одного из которых я здесь привести не в состоянии, Гримсдайк предложил мне улизнуть в "Четыре подковы".

– Биржа, похоже, снова процветает, - как бы между прочим заметил я, когда мы вошли в паб.

– Биржа-то?
– встрепенулся Гримсдайк.
– Ах, да, разумеется. Пока держится. Да, кстати, старичок, я ведь, кажется, должен тебе пару монет? Хочешь - могу сейчас отдать. Ничего, что у меня одни пятерки? Сигаретой угощайся - тебе, по-моему, нравятся эти черные русские торпеды. А теперь давай закажем выпивку. Чем тебя угостить?

– Пинтой горького.

– Как, пиво? Что за глупости? Нет уж, мы будем пить шампанское. Такой повод - рождение нового медицинского тандема. Помнишь - Бантинг и Бест, Флоури и Флеминг, Орт и Петтенкофер?

– Что ты несешь?

– Потерпи минутку. Эй, хозяин! Нам - вашего лучшего шампанского!

В следующую минуту выяснилось, что хозяин имел право торговать только пивом, поэтому вместо "Вдовы Клико" или "Дом Периньона" нам пришлось довольствоваться домашним элем, специально выдержанным с Рождества.

– Так в чем дело?
– твердым голосом спросил я, нисколько не желая втягиваться в очередную авантюру, которую наверняка уготовил для меня Гримсдайк.

– Ты уже сдавал экзамен?
– спросил он.

– Да. Экзаменаторы меня не поняли.

– Коль носишь власяницу, не ропщи на щекотку, - высокопарно изрек Гримсдайк.
– Кстати, тебе не удалось выяснить, где печатают экзаменационные билеты? В типографиях есть ребята, которые за пару гиней душу дьяволу продадут.

– Вообще-то, по большому счету, я вовсе не готов пожертвовать профессиональной честностью, - вдруг, сам того не ожидая, выпалил я.

– Вот и умница. Лично я свято уверовал в профессиональную честность с тех пор, как узнал от Плюгавца Мориса, сколько раз тот сдавал заключительный экзамен. Прорвался он, по-моему, с восьмой попытки. Ты же знаешь, как они подбирают трудных пациентов с заковыристыми диагнозами - по всем лондонским клиникам рыщут в поисках подходящих хроников. Так вот, старина Морис пару месяцев шатался по больницам и госпиталям, пока наконец не преисполнился уверенности, что выучил диагнозы всех трудных больных и запомнил их физиономии. И на экзамен он отправился, напевая себе под нос и посвистывая, свято убежденный, что уже заранее знает, кто чем болен.

– При чем же тут честность?
– не выдержал я.

– Сейчас поймешь. Экзаменатор схватил Мориса за рукав и, к вящему ужасу моего приятеля, потащил его к кровати, на которой возлежал единственный пациент, которого Плюгавец прежде и в глаза не видел. И вот для Мориса настал момент истины. "Сэр, - торжественно промолвил он, - я считаю своим долгом известить вас, что уже однажды обследовал этого пациента в больнице и его диагноз мне известен." Сраженный наповал такой героической откровенностью, старый экзаменатор прошамкал: "Спасибо за искренность, молодой человек. Посмотрите тогда вот этого". И Морис сдал.