Операция была назначена на девять, но лишь в половине десятого в воротах появился веселый и улыбающийся мистер Кэмбридж. Он притопал пешком.

– Доброе утро, мой дорогой мистер Э-ээ, и вы, мистер А-ээ, приветствовал он нас с Хатриком, поскольку никогда не мог вспомнить имен своих помощников; я был ещё признателен мистеру Кэмбриджу, что он сумел по прошествии двенадцати часов после вечера встреч припомнить меня. Извините, что задержался. Мои записки у вас?

Я вручил мистеру Кэмбриджу три или четыре конверта, надписанных его же неразборчивым почерком: чтобы не забывать назначенных на следующий день дел, он обычно писал самому себе записки и запечатывал в конверты.

– Так, - сказал он, направляясь в хирургическое отделение.
– Сегодня, я вижу, у нас прелюбопытная гастродуоденальная фистула. Я хочу, чтобы вы поприсутствовали, мистер Э-ээ... Ну и вы, конечно, мистер А-ээ...

То, что за этим последовало, наверняка запечатлеется в моей памяти, как один из самых позорных, - а может и самый позорный - эпизодов в моей врачебной карьере. Еще будучи студентом, я иногда удостаивался чести облачиться в стерильный халат, бахилы, маску и перчатки, и присутствовать в операционной за спинами ассистентов. Время от времени мне даже вручали ретрактор со словами: "Держи крепче, парень!". Однако большую часть времени я видел только спину хирурга, склонившегося над пациентом. Теперь же, став ассистентом мистера Кэмбриджа, я уже должен был сам снимать швы, отщипывать окровавленные кончики и накладывать повязки. Обдумывая свои действия, я натянул резиновые перчатки с особой решимостью и ухитрился разодрать их до самого основания.

– Сестра!
– прозвенел голос старшей сестры.
– Новую пару перчаток для мистера Гордона!

Крохотная медсестра, едва заметная под громоздкими стерильными одеяниями, метнулась к стерилизатору и тут же повернулась ко мне, протягивая длинным пинцетом пакетик с перчатками.

– Спасибо, - пробормотал я. От смущения я забыл растереть увлажнившиеся ладони тальком, и теперь едва ухитрился запихнуть руки в перчатки. При этом два пальца почему-то застряли в отделении для большого пальца, а пустой мизинец болтался, как оболочка кишки на ветру.

– Полидактилия?* (*Многопальцевость (мед.), - сочувственно произнесла медсестра.

Я разнервничался, сильно потянул, и - чертова перчатка расползлась надвое.

– Сестра!
– металлическим голосом позвала старшая сестра.
– ещё одну пару перчаток для мистера Гордона!

Третью пару я натянул более успешно, хотя над каждым пальцем осталось небольшое пустое пространство, наподобие детской соски. Торопясь к операционному столу, я отодвинул в сторону тележку с хирургическим инструментарием, оказавшуюся у меня на дороге.

– Эта тележка расстерилизована!
– возопила подлая мегера едва ли не во всю глотку.
– Полную смену облачения мистеру Гордону!

Короче говоря, к пациенту я наконец подобрался, когда операция уже близилась к концу.

– Рад вас приветствовать, мистер Э-ээ...
– пробормотал мистер Кэмбридж.
– Будьте так любезны, возьмите второй ретрактор у мистера Ы-ыы...

Преисполненный решимости исправиться и наверстать упущенное, я, как нарочно, ухитрялся все портить. Хирургические нитки для швов я нарезал недостаточной длины, несколько раз терял ретрактор, ухитрился защемить себе палец артериальным зажимом, а напоследок уронил на пол лоток с инструментами. Мистер Кэмбридж стоически терпел мои выходки, делая вид, что ничего не замечает.

Единственным моим утешением было то, что и у Гримсдайка все валилось из рук. Ему, пожалуй, приходилось даже хуже.

Утром за завтраком я поинтересовался, как он собирается справиться с анестезией.

– А что тут сложного?
– пожал плечами Гримсдайк.
– В наши дни все за тебя прибор делает. Подкрутишь в одном месте, нажмешь рычажок, и - свободен как ветер.

– А вдруг ты слишком обогатишь газовую смесь?

– Ну и что?
– легкомысленно хмыкнул Гримсдайк.
– Насколько я знаю, старичок, вся анестезия делится на три стадии: бодрствование, сон и смерть.

Во время операции я понял, что Гримсдайк ни черта не смыслит в анестезии. Он сидел у изголовья хирургического стола возле здоровенного хромированного прибора с панелью, сплошь утыканной рычажками, кнопками и циферблатами. В единственном его глазу, который мне был виден, было столько беспокойства, сколько я замечал у моего приятеля лишь раз, когда оказалось, что одна из его подружек забеременела. Время от времени Гримсдайк зарывался в стерильные полотенца и с надеждой заглядывал в руководство Макинтоша "Основы анестезиологии", которое поставил у головы безмятежно похрапывающего пациента. Идя в операционную, Гримсдайк был убежден, что ему предстоит всего-навсего ассистировать штатному анестезиологу, жизнерадостному толстячку, напичканному самыми скабрезными анекдотами во всем Лондоне. Однако оказалось, что анестезиолог, погрузив пациента в сон, удалился в ассистентскую и, прихватив свежий номер "Таймс", с головой ушел в разгадывание кроссворда. Гримсдайк же остался у приборной панели в одиночестве.

В отличие от большинства других хирургов Св. Суизина, мистер Кэмбридж был терпелив и вежлив со своими анестезиологами. Он не обращал внимания на тихие ругательства, которыми то и дело сыпал Гримсдайк, крутя не ту ручку, и даже сделал вид, что не заметил, как спящий пациент вдруг закашлялся. Уже в самом конце операции Гримсдайк вдруг начал клевать носом, а потом и вовсе уткнулся в стерильные салфетки и закрыл глаза. Тут, к моему несказанному ужасу, рука пациента медленно поднялась в воздух.