– Темновато.

– Сейчас она знает один рефлекс - безусловный. Свет - идет. Звук останавливается. А что, если давать ей свет (безусловный раздражитель) и подкреплять звуком? И тогда на звук у нее выработается условный рефлекс.

– То есть?

– Она будет идти по одному звуку, хотя света и нет.

– Гм... забавная идейка.

– А я думал, ты будешь ругаться, как всегда.

– А я и буду. Только потом.

Снова Пантелеевна - в который раз!
– легла на стол для кардинальной переделки. Они сидели над ней каждый вечер допоздна и, разумеется, ссорились. Володя вернулся из своей любви, как из командировки, и, не говоря лишних слов, к ним присоединился. Склонив низко над столом вихрастую голову с потухшими ушами, он молча мотал сопротивления.

А в один прекрасный день явился Николай Прокофьевич.

– Вы здесь, говорят, любопытную штуку затеяли.

– Вилами по воде писано, - буркнул Юра.

– А что? Отличный способ писать! Куда лучше, чем что попало выбивать на камне.

Костя кратко изложил ему идею. Он сразу понял, но объявил ее тривиальной.

– Где полет? Где фантазия? Нет, надо замахиваться набольшее. Надо научить ее понимать слова. Выработать условный рефлекс на слово, а не на простой свисток.

– Это будет матерное слово.
– мрачно сказал Юра.

– Ну, скажи на милость, зачем нам эти непрошеные помощники?
– спросил он, когда Николай Прокофьевич ушел.
– Ну, чего ты его прикармливаешь? Придет, поболтает, время отнимет, а толку - нуль.

– Нет, он хороший старик. Образованный.

– Что нам, образования не хватает, что ли? Рук нам не хватает. Головы у нас и у самих есть.

– Неважного качества.

Юра помолчал и вдруг сказал:

– А знаешь, мне иногда хочется все это послать к черту. Блошиный цирк.

– Ну, что ты? Что за настроения?

Юра повернул к нему измученное лицо. Эх, поседел-то как! Да ведь и я тоже... Рано мы седеем, ровесники Октября...

– Именно к черту. Уехать куда-нибудь подальше, в колхоз, совхоз... Бухгалтером.

– Никто тебя не возьмет бухгалтером, с твоей ученой степенью.

– Скрою.

– Ничего ты не скроешь. В трудовой книжке все написано.

– И то правда. А то уехал бы! Все осточертело! Каждая мелочь проблема. Фотоэлементов нет. Или есть где-то, но не предусмотренные планом, а значит, недоступные. Фанеры какой-нибудь паскудной, листа дюраля, проволоки - и то нет. Должны были запланировать в прошлом году! Денег не жалеют, кругом - стотысячные приборы, штаты раздуты, бездельников - полные штаны. А копейки на необходимое оборудование нет. На свои купил бы - негде!

– Это неизбежные ограничения. Необходимый контроль.

– Дышать нечем. Кругом - один контроль. Все по рукам и ногам связаны. Никто не работает, все только контролируют. Гипертрофия контроля. Это как раковая опухоль, пожирающая полезные, рабочие клетки!

– Что ж ты, рабочая клетка, предлагаешь отказаться от контроля?

– В значительной мере - да. Пора, наконец, понять, что честных людей большинство. Лучше пусть один вор украдет, чем у миллионов честных руки будут связаны! А какие потери от вечного контроля! Инициативы нет. Ответственность - бумажная. Все упоенно перебрасываются бумагами. Как-то я подсчитал количество бумаг, облепивших самую пустяковую из наших работ, и в ужас пришел! Ведь на их производство затрачено больше времени, чем на саму работу!

– Это ты прав. Но нельзя же опускать руки, бросить работу.

– Сил не хватает. На что я, например, сегодня угробил рабочий день? Боролся с социалистической законностью.

– То есть как? Побил милиционера? Что-то новое.

– Нет, до этого еще не дошло. Но дойдет. Сегодня мы с директором битых три часа соображали, по какой статье провести расходы. Необходимые, но не запланированные. Два преступника. Целый день хитрили, чтобы обойти закон. Оба честные люди. И обоим ясно, что если не нарушать закон - никакая работа идти не может. Органически!

– Постой, постой. Конечно, есть недостатки, так называемые перегибы. Но ты уж очень оптом осуждаешь. Как теперь говорят, "огульно охаиваешь". Можно подумать, что ты... не советский человек. Прошу извинения за кучу штампов.

– Советский я, черт возьми, со всеми потрохами советский, каким же мне еще быть? Тут родился, тут умру, тут и плеваться буду.

– Плюйся. Тебе же хуже.

...Некоторое время они молча работали. Костя давно заметил: чем больше ссорились, тем успешнее шла работа. В этот день Пантелеевна впервые продемонстрировала условный рефлекс...

Костя, чуть ли не со слезами на глазах, смотрел на ее крутую спину. Любимое животное! Жаль, нельзя ее угостить чем-нибудь вкусным.

– Юра! Вышло-таки, вышло!

– Да.

– Разве ты не рад?

– Ну, рад.

– Мы еще поработаем немного, усовершенствуем механизм забывания и тогда продемонстрируем. На Ученом совете. Вообрази эффект!

Юра молчал.

– Нет, ты только подумай, какие тут перспективы открываются! Статью напишем - гром среди ясного неба!

Юра молчал.