– Юра, почему ты так грубо молчишь?

– Я старался выбирать выражения, но, как видно, не преуспел.

* * *

– Научная статья должна быть сухой, как порох.

Костя обрадовался. Это говорил прежний Юра - заносчивый, отделанный, немного фразер.

Опять вечер. Опять они сидели в лаборатории, на этот раз писали статью. Пантелеевна отдыхала на полке.

– Как я бываю рад, когда вижу тебя таким, - сказал Костя.
– Есть еще порох в пороховницах!

Нет, ошибся: Юрино лицо замкнулось, словно щелкнуло.

– Юра, скажи на милость, что с тобой?

– Со мной? Решительно ничего.

– Не ври. Я тебя знаю много лет. Я научился за эти годы тебя понимать. С тобой что-то неладно.

– Ты разучился за эти годы меня понимать.

"Вот тебе и дружба, - подумал Костя.
– Может, я зря ему все спускаю? Обнаглел".

– На чем же мы остановились?

– Преобразование Фурье входного сигнала...

– Ага: преобразование Фурье входного сигнала...

– Кстати, сегодня мне надо уйти пораньше, - сказал Юра, глядя на часы.

– А в чем дело?

– Есть надобность.

– Содержательное сообщение! На свидание ты, что ли, идешь?

– Ну, на свидание.

"Этого нужно было ожидать, - думал Костя по дороге домой, - да, этого нужно было ожидать, и все-таки это грустно. Законно, но грустно".

"Домой, домой, - думал еще Костя, - много лет у меня не было такого слова: домой. Надюша, дом".

Он ехал в морозном, гремящем трамвае с плюшевыми окнами. Трамвай мотался из стороны в сторону, как припадочный.

Который день, который месяц он возвращается домой не раньше одиннадцати? Бред какой-то. Время летит. Только что было лето - и уже зима. Даже газету - стыдно сказать!
– прочесть некогда.

Он вынул из кармана мелко сложенную газету, потертую на сгибах. Вчерашняя? Нет, позавчерашняя. Почитать, что ли? Что там происходит в мире?

Крупный заголовок бросился ему в глаза:

"ДО КОНЦА РАЗОБЛАЧИТЬ

АНТИНАРОДНУЮ ГРУППУ

ТЕАТРАЛЬНЫХ КРИТИКОВ!"

Что еще за критики такие? Где-то люди ходят в театр, пишут критические статьи... В другом мире. Дальше, чем на Луне. "Космополитизм, - прочел он, это чуждость жизни и интересам своего народа. Холуйское преклонение перед буржуазной культурой Запада и столь же холопское непонимание русской национальной культуры".

Театральные критики... Есть же такая прослойка общества. Ни одного, кажется, не встречал. Да и где? В театре и то не был года два. Надо будет сводить Надюшу. Не пойдет, пожалуй. Очень уж заметно, что в ней - маленький. Мальчик, я почему-то в это верю...

"...Позиция последовательного безродного космополитизма, злобно ненавидящего все русское..."

Ого, ну и дают! Хорошо, что у нас это невозможно. У нас, в точных науках, все просто. Доказал теорему - и она верна. Верна и верна, без оговорок. Открыл экспериментальный факт - и он существует. Любой может повторить опыт. Повторить и проверить. Ошибся - пеняй на себя. Нет, это хорошо, что я занялся техникой. А все Юра. Кстати, он стал невозможным в последнее время.

"...Эстетизм рождается раболепием перед низкопоклонством..." Это - уже каким-то двойным хлюстом. Раболепие, да еще перед низкопоклонством. Фу-ты, черт, ерунда какая.

В углу вагона разговаривали двое: пьяные, но интеллигентные.

– Россия - родина приоритета, - сказал один.

Великолепно! Расскажу Надюше.

А Юра-то. На свидание пошел...

* * *

Выйдя из института, Юра пошел к автобусу.

"Только бы кто-нибудь из наших не сел, - подумал он, - начнутся вопросы: куда? А то еще поедут до самой той остановки..."

Никто из "наших" не сел.

Автобус прыгал, потертые сиденья подрагивали, вверху метались ременные петли. Кто-то проделал в оконном льду две круглые дырочки: гривенник приложил. Когда-то и он проделывал такие дырочки, давно, в другой жизни.

Напротив сидела смешная девушка с заячьим личиком. Шарф на голове зашит колпачком и острый кончик торчит кверху, под стать носу. Ему вдруг захотелось ехать долго-долго и все смотреть на дырочки во льду, на колпачок, на девушку. Сколько пассажиров в автобусе, и каждый может ехать дальше, свободен, свободен, а я должен слезать.

"Боюсь я, что ли?
– спросил он себя и ответил: - Боюсь".

– Улица Воинова, - закричала кондукторша. Тоже счастливая - едет дальше!

Он встал и боком, неохотно прошел к выходу. На улице морозный туман.

– Знойко, - сказала кондукторша и улыбнулась. Он засунул руки в карманы и шагнул в мороз, вобрав голову в плечи.

"...Боюсь, определенно боюсь. Я трус? До сих пор не знал. Считал себя даже храбрым. На фронте... Да что на фронте? Там не страшно. Дело делаешь, кругом - друзья. А это..."