– Слышал я, слышал о ваших опытах. Целые вечера сидите. Институт пустой - а у вас свет. Покажите-ка мне, что вы тут изобретаете?

– Нечего еще показывать, Сергей Петрович.

– Не бойтесь, не украду.

– Что вы, разве об этом может идти речь?

– А что, приоритет в наше время - дело серьезное. Я бы вам все-таки советовал обсудить. Вынести, так сказать, на суд общественности...

Директор ушел.

– Пришли, понюхали и ушли, - сказал Юра.

– Чего ради он явился?
– спросил Костя.

– Этого я не знаю. Знаю только, что нам надо торопиться. Спокойно работать нам не дадут.

– Кому мы мешаем?

– Разве не видишь? Он пришел разнюхать, по какой линии он может за наш счет поставить очередную галочку. Либо "за здравие" - выдающееся изобретение, честь для института. Либо "за упокой" - разоблачение лжеученых. Ему совершенно все равно. Лишь бы галочку поставить.

– Ну, Юра, ты слишком мрачно смотришь на вещи.

– К сожалению, наоборот. До сих пор всегда оказывалось, что я смотрю на вещи недостаточно мрачно.

...Пантелеевна лежала на столе, как обычно, колесиками вверх, из растерзанного брюха торчали спутанные разноцветные провода. Юра копался в этой путанице.

– Кто последний ее собирал?

– Я, - сказал Костя.

– Черт тебя возьми, руки у тебя или...

– Если ты имеешь в виду мою правую руку, то она действительно "или". Пора бы знать.

– Ну, не лезь в бутылку. Ты знаешь, о чем речь. Какой дурак паяет, не отметив на схеме?

– Тут все отмечено.

– Черт возьми, - взорвался Юра, - надо быть окончательным идиотом...

– Ну, знаешь, так можно и терпение потерять.

– Успокойся, это я идиот, я.

– Дай я попробую.

– Отойди, неполноценный.

...Дружба дружбой, а всему есть предел. Костя отошел, поглядел в окно. До чего же там сине! Опять вечер. Надюша ждет, наверно. Позвоню-ка ей.

– Слушаю, - сказал доверчивый голос. У него сразу отлегло от сердца.

– Надюша, это я.

– Как там у тебя?

– Не клеится. Ты ложись спать, ладно?

– Нет, подожду. Я сделала пирог. У меня в гостях Иван Михайлович. Была Ольга Федоровна.

– Ну, как она?

– Ничего. Выкрасилась в блондинку. Довольно красиво.

– А ты как?

– Хорошо.

– Ну, ладно, не скучай, родная.

– Я не скучаю.

– Целую.

– Тоже.

Костя вернулся к лабораторному столу.

– Ну, нашел?

– Не отвлекай. Впрочем, дай паяльник! Вот оно! Нашел-таки!

Костя включил паяльник. Запахло канифолью.

– Ну-ка, давай! Пусть попробует еще раз взбрыкнуть!

...Все! Пантелеевна стояла на ногах, на всех пяти колесиках. Если на этот раз схема не откажет - должно выйти.

– Испытаем?

– Ладно. Только я уже ни во что не верю. Туши свет. Костя погасил свет, Юра зажег карманный фонарь и скользнул лучом по столу, по стене. Луч был яркий, серебряный.

– Включай Пантелеевну.

Костя щелкнул тумблером на выпуклой спинке. В Пантелеевне что-то загудело.

– Есть. Даю сигнал.

Луч света, прямой, как лезвие, упал на тупое рыльце с одним глазом. Пантелеевна колебнулась, словно раздумывая, и медленно, нерешительно двинулась к свету...

– Так. Дай запрет.

Юра свистнул в милицейский свисток. Пантелеевна остановилась. Слушается!

– Отсчитываю время. Так. Пятнадцать, двадцать... тридцать секунд. Запрет снят.

Пантелеевна, скрипя всеми частями, поплелась к свету.

– Отлично! Запрет!

Опять свисток. Пантелеевна ползет дальше.

– Черт тебя возьми! Запрет же, запрет!!

Два свиста подряд. Пантелеевна испугалась, качнулась и рухнула набок, скребя воздух колесиками. Поставили - опять завалилась.

– фу-ты дьявол, центровка! А все ты.

– Надо сместить центр тяжести книзу.

– Надо, надо! А о чем раньше думали? Давай свет. Костя включил свет. Пахло паленой резиной. Колесики вертелись все медленнее и остановились.

– Сдохла, - мрачно сказал Юра.

– Но ведь ходила же она, ходила!

– Ну, знаешь что, на сегодня хватит. Я больше не хочу эмоций. Техника на грани фантастики - стыдно глядеть!

* * *

– Юра. Я всю ночь не спал, думал о Пантелеевне.

– Нечего тебе было больше делать?

– Нет. Ты послушай, что я надумал. Давай попробуем выработать у нее условный рефлекс.