– Простите… здесь сегодня проходит собрание для тех, кто хочет бороться с фашизмом?

Он недоверчиво взглянул на неё, и прежде чем Биргит успела сообразить, что происходит, её втолкнули в комнату размером с чулан, и её сердце гулко и тяжело заколотилось, когда двое грубых на вид мужчин потребовали объяснить, кто она такая и откуда узнала о собрании. Биргит залепетала что-то о Яноше, фонтане и женщине, но внезапно услышала знакомый хриплый голос:

– Оставьте её в покое! Это дочь Эдера, и она со мной.

Биргит, уже готовая расплакаться, благодарно кивнула, глядя на женщину, которую встретила той дождливой ночью на улице. В свете кофейни она смогла разглядеть, какая она поразительная – тёмные волосы, ярко-красные губы, мужская рубашка на пуговицах, подпоясанная ремнём, широкие брюки и платок на шее. Биргит она показалась каким-то сказочным персонажем, Кошкой в сапогах. Женщина стояла, широко расставив ноги, уперев руки в бёдра, и с вызовом смотрела на Биргит.

– Прости, что они тебя напугали, – наконец сказала она, – но мы должны быть осторожны. Меня зовут Ингрид, – она протянула руку Биргит для крепкого, почти мужского рукопожатия и провела её в заднюю комнату. В течение следующего часа Биргит слушала, одновременно увлечённо и беспокойно, лекцию о вреде фашизма, нацистской угрозе и необходимости объединения социалистов, коммунистов, профсоюзных деятелей и католиков для борьбы не только с Гитлером, но и с Штандештаатом.

– Мы должны объединиться, чтобы противостоять злу. Мы должны отправить Гитлера и его фашистских приспешников в Австрии и за границей на свалку истории! Как говорил сам Маркс, пусть трепещут господствующие классы! Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей, и эти цепи будут по-настоящему тяжелы, товарищи и друзья, когда нас закуёт в них Гитлер. Мы должны сбросить их сейчас, пока не стало слишком поздно. Рабочие всего мира, соединяйтесь!

Биргит немного ошеломили яростная риторика, краснолицый оратор, аплодисменты, крики, свист и топот ног. Ингрид, выпустив струйку дыма, одарила ёе понимающей и сочувствующей улыбкой.

– Август бывает невыносим, но он хочет добра, и что важнее всего, он готов умереть за наше общее дело.

– Дело против Гитлера? – неуверенно спросила Биргит. – Он выступал и против Шушнига [9] .

– Шушниг лучше Гитлера, это правда, но Отечественный фронт – тоже фашистский, и с ним нужно бороться. Почему наши встречи здесь должны быть вне закона? Почему мы все не можем свободно встречаться и верить в то, во что считаем нужным?

Биргит и так понимала, что собрание незаконно, но когда Ингрид так просто об этом сказала, все её внутренности свело от волнения. Ей никогда раньше не приходилось совершать ничего незаконного.

– Мой отец говорит, что Штандештаат должен укрепиться, чтобы суметь противостоять Гитлеру.

– Твой отец хороший человек, но слишком наивный. – Ингрид посмотрела на Биргит так же пристально, как в ту ночь, когда они помогли Яношу. – Почему ты пришла?

– П… почему? – запинаясь, переспросила Биргит. – Ну… мне, наверное, стало любопытно. – На самом деле ей понравилось, что её сюда пригласили, что здесь хотят её видеть. И ещё отчасти захотелось совершить что-то если не противозаконное, то бунтарское. Что-то смелое.

– И что же? Удовлетворено твоё любопытство? – В голосе Ингрид послышались стальные нотки. – Теперь домой пойдёшь и всё на этом?

– Я… – неуверенно начала Биргит и тут же осеклась. Она не знала, что думает обо всем этом и что будет делать. Здесь была цель, которой она больше нигде не находила, и эта цель одновременно привлекала и тревожила своей магнетической силой. – Что я могу сделать? – это был, как она потом поняла, риторический вопрос, но Ингрид вплотную придвинулась к ней и ответила:

– Многое.

Тем вечером, после того, как собрание закончилось, Ингрид дала ей пачку коммунистических брошюр и велела распространить их в общественных местах по всему городу. Биргит в ужасе уставилась на нее. Если бы её поймали с одной брошюрой, не говоря уже о пятистах, её почти наверняка арестовали бы.

Хотя Биргит никогда особенно не интересовалась политикой, она ещё до того, как прийти на Элизабет-Форштадт, понимала, что Сословное государство Австрии не одобряет никаких других политических партий, уж тем более коммунистов и социалистов. Памфлеты, яростно обличавшие фашизм во всех его проявлениях, и дерзко призывавшие к оружию, были по-настоящему опасны.

И всё же под вызывающим взглядом Ингрид Биргит взяла их и спрятала под своей кроватью, завернув в старый фартук. Она могла бы оставить их там, и на какое-то время ей действительно захотелось так поступить, но из искры, так внезапно вспыхнувшей в её душе, разгорелось пламя, достаточно сильное, чтобы она взяла сразу несколько брошюр и оставила по всему городу – пришпиленными к стене или двери, на ступенях фонтана, в библиотеке или в универмаге на Альтер-Маркт, которым управляли евреи.

Каждый раз, доставая из сумки брошюру, она вся дрожала, но чем дальше, тем больше у нее становилось смелости продолжать. Вот я какая, с удивлением думала она. Вот какой я могу быть. Такой же смелой, сильной и целеустремленной, как Ингрид. Умеющей верить и действовать. И способность быть невидимкой пригодилась тоже – никто не замечал девушку с похожим на картофелину лицом, которая чуть замешкалась в дверях или у рыночного прилавка. Никто не обращал на неё внимания, и это было хорошо.