– Замечательно, – наконец ответила она, всё ещё дрожа, но изо всех сил стараясь справиться с собой. – Спасибо. Кофе будет очень кстати.

Декабрь 1936

Снег тихо падал, когда Лотта вновь поднималась по крутым ступеням аббатства Ноннберг. Был полдень, солнце клонилось к горизонту, тени становились длиннее. Весь город накрыло белым одеялом. Добравшись до последней ступени, Лотта туже запахнула пальто; аббатство вырисовывалось перед ней сквозь пелену снега, древнее и несокрушимое, как горы за ним.

Прошло два месяца с тех пор, как она в прошлый раз взошла по этим ступеням. Два месяца с тех пор, как Мария фон Трапп спросила, не чувствует ли она – она, Лотта Эдер – служение Богу своим призванием. С тех пор Лотта не могла думать ни о чём другом.

Она посещала занятия, она репетировала, она обедала и ужинала, она по вечерам сидела в кругу семьи, слушая радио или игру Франца на пианино, но в голове бесконечно крутилась одна и та же мысль. Вдруг это и впрямь моё призвание?

Однажды утром по дороге домой из церкви она решилась спросить у Иоганны, что та думает по этому поводу.

– Иоганна, – нерешительно начала она, – тебе никогда не хотелось стать монахиней?

Сестра удивлённо посмотрела на неё и фыркнула.

– Чего? Нет, конечно. С какой стати?

– Потому что, – ответила Лотта, – это была бы такая…такая спокойная жизнь…

– Тоскливая, ты хотела сказать. Как будто моя недостаточно тосклива. – Иоганна украдкой взглянула на Франца, который шёл рядом с Манфредом. Он каждую неделю посещал вместе с ними мессу, хотя и не мог участвовать в таинстве причастия, не будучи католиком.

– Значит, ты никогда об этом не думала? – уточнила Лотта, не зная, облегчение или разочарование принёс ей этот решительный ответ.

– Ни минуты. – Иоганна встряхнула головой. – А почему ты спрашиваешь?

Лотта пожала плечами, не в силах озвучить неясные, но искушающие мысли, кружившие в голове.

– Ну, не знаю. Мы ведь часто видим, как они идут в больницу. – Многие монахини трудились в благотворительной больнице в старом городе. Лотте они всегда казались такими безмятежными. Ей нравилось в них всё – и широкие рукава одежды, и белые намитки под развевающимися чёрными вуалями.

– И что? – Иоганна рассмеялась и потрепала сестру по голове, как ребёнка. – Ну и мысли у тебя, Лотта! Хотя знаешь, мне нетрудно представить тебя монахиней. Вечно ты витаешь в каком-то своём мире.

Лотта вспыхнула и ничего не ответила.

И вот теперь она шла к аббатству, её пальто и платок были все в снегу. Мир казался очень тихим, снег смягчал и приглушал звуки и образы. Эта тишина казалась такой прекрасной. Благодаря ей момент ощущался сакральным, будто целый мир стал часовней.

– Чем могу помочь? – Чуть угрюмый голос пожилой монахини, морщинистое лицо которой было похоже на потрескавшееся яйцо, прервал размышления Лотты. Она стояла перед домиком привратника, и на её лице читалось нетерпение, поскольку Лотта долго не отвечала. Эта монахиня не выглядела такой уж безмятежной.

– Я… у меня назначена встреча с настоятельницей, – запинаясь, пробормотала Лотта. Монахиня кивнула и провела Лотту в зал аббатства. Обстановка была скудной, выбеленные известью стены – голыми, не считая деревянного распятия. Лотта села на край скамьи, стала ждать, пока монахиня поговорит с настоятельницей. Воздух был таким холодным, что дыхание вырывалось у неё морозными облаками пара.

– Настоятельница готова вас принять. – Выражение лица монахини чуть смягчилось, когда она вернулась и повела Лотту по узкому коридору, выложенному каменными плитами. Дойдя до старой деревянной двери, она постучала. Голос, такой спокойный и сладкозвучный, какого Лотта и представить себе не могла, тихо позвал:

– Войдите.

Монахиня вошла и опустилась на колени. Лотта осталась стоять, не уверенная, что делать дальше.

– Benedicte [11] , – сказала монахиня, склонив голову. Настоятельница сделала ей знак подняться.

– Dominus [12] .

Встав, монахиня указала на Лотту:

– Фройляйн Эдер хочет поговорить с вами, досточтимая мать.

Настоятельница кивнула, и монахиня удалилась. Дверь с тихим щелчком закрылась за ней. Лотта осталась наедине с настоятельницей, и внезапно ей стало страшно. Сердце быстро заколотилось, во рту пересохло.

– Садитесь, дитя моё. – Настоятельница улыбнулась и указала на стул, простой, деревянный, безо всякой резьбы. Всё в этой комнате было простым – выбеленные стены, большое распятие.