– Спасибо, досточтимая мать. – Лотта положила руки на колени, переплела пальцы, стала, волнуясь, ждать, пока настоятельница начнёт разговор. Это была пожилая женщина, сильно за шестьдесят, и, насколько знала Лотта, она руководила аббатством Ноннберг уже больше пятнадцати лет. Её лицо, обрамлённое белой намиткой и чёрной вуалью, было морщинистым и добрым, глаза и брови – тёмными.

– Вы хотели поговорить со мной о вашем призвании, – мягко подсказала она, и Лотта закусила губу. Почему она вдруг так занервничала, словно была самозванкой, которая боялась, что её обман раскроется?

– Да, досточтимая мать, хотела.

– Очень хорошо. – Настоятельница положила на стол руки, спрятанные в широких рукавах рясы. – Расскажите, что вы почувствовали, дитя моё.

И, запинаясь, Лотта рассказала о том, как пришла сюда два месяца назад, о том, как на неё снизошло чувство умиротворения, и о том, что молитвы монахинь кажутся ей самым прекрасным, что есть на свете. Её сбивчивая речь показалась ей искренней, и она надеялась, что настоятельнице тоже.

– Когда я здесь, в аббатстве, мне кажется, что-то во мне успокаивается. Я нахожу умиротворение, которого не могу найти в… реальном мире. – Увидев, что настоятельница едва заметно улыбается, Лотта испугалась, что неправильно выразилась. – Ну, вы понимаете, в том мире, что внизу, – она кивнула в сторону окна, выходившего на крутую лестницу, которая спускалась к старому городу.

– Да, я понимаю, о чём вы. – Она ласково улыбнулась Лотте.

– И когда баронесса фон Трапп сказала мне, что, может быть, у меня призвание служить Господу, – чуть высокопарно заключила она, – я задумалась, может быть, это в самом деле так.

– Баронесса фон Трапп часто говорила, не подумав, – вновь улыбнувшись, заметила настоятельница. – Чрезмерная порывистость – вот с чем ей приходилось бороться, когда она была здесь послушницей.

– Ой. – Лотта подумала, что вот так, одной фразой настоятельница перечеркнула все возможности, что у неё может быть призвание.

– Скажите мне, дитя моё, что вас влечёт к религиозной жизни, кроме этого ощущения покоя?

Лотта нерешительно подняла на неё глаза. У неё складывалось ощущение, что настоятельница подталкивает её в какую-то ловушку, и что бы она ни ответила, это будет неправильно.

– Мне кажется… чувство смысла, – ответила она. – И желание посвятить всю себя Богу.

Настоятельница кивнула.

– Человек способен посвятить себя Богу, где бы ни находился – будь то дом, больница, школа или монастырь. Но религиозная жизнь означает гораздо большую жертвенность. – Её тон был мягким, но слова – суровыми. – Ты приносишь себя в жертву минута за минутой, час за часом. К обетам нестяжания, целомудрия и послушания нельзя относиться легкомысленно. Даже по прошествии многих лет они могут подвергнуться серьёзным испытаниям.

– Я никогда так не сделаю, досточтимая мать… – начала Лотта, ужаснувшись тому, что настоятельница могла посчитать её легкомысленной. Но много ли она знала о том, чего требуют эти клятвы? Её представление о том, что значит быть монахиней, ограничивалось лишь фантазиями о том, как она бродит по древнему монастырю в чёрной рясе, красивая и безмятежная, в гармонии с собой и с миром. – Я никогда не буду легкомысленно относиться к обетам, – пробормотала она, опустив глаза и чувствуя себя маленькой девочкой, натянувшей карнавальный костюм, и теперь настоятельница мягко велела ей прекратить маскарад.

– Я и не спорю, – ответила настоятельница. – Какими бы ни были ваши пороки, фройляйн Эдер, я верю, что сейчас вы говорите искренне.

Лотта сглотнула и ничего не ответила.

– Скажите, – продолжала настоятельница, – вы говорили с кем-то ещё об этом ощущении, что ваше призвание – служить Богу?

– Нет, досточтимая мать, не говорила. – Ей вспомнился краткий разговор с Иоганной, которой она не осмелилась раскрыть душу. Тайна казалась слишком священной, чтобы делиться ею с приземлённой сестрой.

– С вашим приходским священником? – предположила настоятельница, и Лотта покачала головой. – С семьёй? Как вы считаете, они поддержат такое решение?

– Думаю, да. – Хотя Лотта хотела казаться сдержанной, она не удержалась от того, чтобы не выпалить: – Но так ли важно, что они подумают? Если таково моё призвание, то я должна ему повиноваться, невзирая на то, что думают другие… разве нет?

Настоятельница долго молчала, и Лотте хотелось съёжиться под её ласковым, но проницательным взглядом.

– Голосу Бога нужно подчиниться, это верно, но Бог не обращается к нам внезапно, его зов – не вспышка молнии, хотя порой бывает и такое. Но чаще, гораздо чаще, дитя моё, Бог говорит с нами шёпотом, и Его тихий спокойный голос трудно расслышать в шуме вихря.

– Да…

– И Он указывает нам путь с помощью духовных наставников, которые ведут нас. Так что если бы ваш приходской священник или ваша семья не одобрили бы ваше решение, я бы сильно сомневалась, принимать ли вас в послушницы. – Настоятельница постаралась смягчить суровость слов улыбкой, но та все равно не укрылась от Лотты.