– Понимаю. – Теперь ей стало ясно, что ей не давала покоя романтическая мечта вплыть в ворота аббатства, оставив позади мир, рыдающий, как на триптихе Страшного суда, который она видела в церкви, – плач, скрежет зубовный, руки, протянутые в поисках спасения. Конечно, это будет не настолько драматично. И драма – не то, чего она должна хотеть.

– Если вы всерьёз хотите понять, призывает ли вас Бог к религиозной жизни, – продолжала настоятельница всё так же ласково, но твёрдо, – поговорите с приходским священником. Он будет вас вести. И посоветуйтесь с родителями, которых я считаю набожными людьми. Бог привёл их на эту землю, чтобы наставлять вас.

– А если они согласятся, что у меня призвание? – спросила Лотта, и собственный тон показался ей слишком страстным.

– Тогда мы обсудим следующие шаги в надлежащее время. – Она помолчала, и Лотта напряглась, почувствовав в этом молчании некую недоброжелательность. – Должна вам сказать, что большинство женщин, чувствующих желание служить Богу, фройляйн Эдер, как и вы, ощущают неуверенность и тревогу, по крайней мере поначалу. Они понимают, от чего им придётся отказаться, даже если не могут всецело осознать глубину жертвы, которую от них требует Бог.

– Да, досточтимая мать. – Лотта знала, что не боится расстаться с мирскими радостями и развлечениями; она не сомневалась, что с радостью их оставит.

– К примеру, фройляйн, вам может быть тяжело пережить разлуку с семьёй.

Лотта сглотнула.

– Я больше совсем их не увижу? – Этого она не учла.

– Если вы станете послушницей, ближайшие полтора или два года вы не увидите их вообще, если только во время службы, где вы как послушница будете присутствовать. А потом сможете видеться, но редко, и только когда они придут в аббатство, чтобы вас навестить. – Она сочувственно улыбнулась, и Лотта поняла, какой несчастный у неё сделался вид. – Это нужно, чтобы уберечь вас от рассеянности и от искушений, потому что поначалу мирское, светское будет крепко держать вас в объятиях. Быть сестрой, фройляйн, значит оставить все наслаждения, даже радость общения с родными, чтобы полностью посвятить себя Богу.

– Понимаю. – Лотта вновь опустила глаза.

– Лишь бессердечная женщина не может в это время не ощущать тоски и горя, – продолжала настоятельница. – Есть и другие запреты. Например, сестра не может владеть никакими личными вещами. Не может смотреться в зеркало, потому что эта привычка питает тщеславие. И, конечно же, мы следуем бенедиктинскому правилу молчания – говорить как можно меньше и только по необходимости, и никогда во время Великого Молчания, между вечерей и мессой следующего утра. Это лишь некоторые из указаний, которым мы следуем в соответствии с Правилом святого Бенедикта. – Она улыбнулась, а Лотта внезапно поймала себя на том, что смаргивает слезы.

Знала ли она об этом? Может быть, слышала как-то мельком, но сейчас смутные воспоминания стали реальностью, ещё более недоступной.

– Простите, если я неправа, – продолжала настоятельница, – но многие девушки воспринимают религиозную жизнь как что-то… романтическое. Они мечтают о покое и святости, не понимая, что такие качества с трудом завоёвываются и дорого обходятся. Религиозная жизнь – это жизнь, полная мучительных жертв, абсолютного повиновения, добровольного унижения. Только те, кто действительно рождён для такой жизни, могут нести на себе эту тяжкую ношу.

– Да, – прошептала Лотта, потому что больше не знала, что сказать.

Настоятельница склонила голову набок, обвела Лотту добрым всевидящим взглядом.

– Если Бог в самом деле призывает вас к этой жизни, фройляйн, вы не сможете не слышать Его голос. Шёпот переходит в крик, и желание становится непреодолимым. – Она умолкла, и Лотту вдруг охватили волнение, восхитительное ожидание, трепетная надежда и страх перед тем, что всё-таки может случиться.

– А если Он вас не призывает, – продолжала она так же спокойно и твёрдо, – то этот шёпот становится тише и тише, и вскоре, по милости Божией, вы совсем перестанете его слышать и даже не почувствуете потери.

Губы Лотты задрожали, она попыталась улыбнуться.

– Да, досточтимая мать, теперь я понимаю, как это бывает.

– Всего хорошего, дитя моё, – попрощалась настоятельница, и Лотта поняла, что ей отказали, пусть и очень мягко.

– Спасибо, что уделили мне время, – пробормотала она, поднимаясь. Настоятельница кивнула, и Лотта побрела к двери. Выходя, вновь столкнулась с той же монахиней, больше похожей на чёрную ворону, чем на ангела милосердия. Она наклонила голову, но ничего не сказала, и Лотте вспомнились слова досточтимой матери о том, что говорить следует как можно меньше. Сможет ли она справиться, если её сюда примут? В каком-то смысле это станет облегчением. Ей не придётся думать, чем наполнить тишину, она просто будет молчать – и всё.

– Спасибо, сестра, – кивнула она монахине и, направляясь к выходу, подумала, что, наверное, и этого говорить не стоило.

Сгустились сумерки, падал снег, мир был безмолвным, как фотография. Лотта стояла на вершине лестницы и дышала свежим воздухом, снежинки мягко падали ей на щёки. Крыши старого города были покрыты снегом. Отсюда были не слышны привычные звуки города – шум трамваев, автобусов и автомобилей, крики разносчиков и газетчиков. Когда она начала спускаться по ступеням, тучи расступились, и последние лучи солнца слились в один совершенный сияющий луч. У Лотты перехватило дыхание. Могло ли это быть знаком?