— Красиво звучит, — заметил Алик. — Знаете, сколько раз я слышал подобные слова?

— Я не дам ей вернуться. Не позволю.

— Хорошо. Тогда разрешите, я вам помогу. Расскажите, что она сделала. За что Джавид–Ли послал к ней Рика? От чего он хотел предостеречь Райнера? Поняв, что происходит, я смогу добраться до этих типов. Нам сегодня навалили семь трупов, не считая Рика. Бюро от дела не отступится.

— Сэм вам не скажет.

— Понятно, что не скажет, поскольку ее в тот мир засосало так, что уже не выкарабкаться. Вся ваша любовь и мольбы, все ваши доводы, все мечты начать заново на новом месте — все это только для того, чтобы заставить ее сделать выбор. Вы или они. Вы уверены, что она выберет вас?

Попытка ее убедить — что было труднее, чем отполировать кучу дерьма, — привела, как почудилось Алику, к мелькнувшему на лице сомнению.

— Черт, она мне жена. Она их бросит. Ради меня.

— Добейтесь, чтобы бросила. Расскажите, что она сделала. Я ее оттуда вытащу. Ни Райнера, ни Джавида–Ли больше не будет.

— Они будут всегда. Разве что имена изменятся. Их территорию зацапают другие сукины сыны.

— Но возникнет разрыв, момент безвластия. И в этот самый момент вы успеете ее вытащить.

— Сэм бы не хотела, чтобы я вела с вами такие разговоры, — неуверенно проговорила она.

— В том–то и дело. Эта ее жизнь, она как наркотик. Самой ей не вырваться. Но вы сможете.

Каролайн протяжно вздохнула и сжала бессильную руку Саманты.

— Райнер велел, чтобы ей разъяснили. Доходчиво.

Этого она могла бы не говорить: Алик отлично представлял себе ту культуру. Намеки. Сообщения. Угрозы. Если без лишних слов, все тот же старый рэкет. В сухом остатке: власть таких, как Джавид–Ли или Райнер, над другими, подкрепленная деньгами или страхом. Никто никогда не отступается: дурацкая гордость не позволяет. Среди гангстеров потерять лицо означает потерять все.

— Что разъяснили? — спросил Саловиц.

— Чтобы отвалила, — ответила она. — Только и всего. У той женщины были какие–то разногласия с одной родственницей Райнера. Ну так вот, Сэм и узнала, когда она бывает в спа–салоне — дорогущем, в городе. Она там появлялась каждую пару дней, проходила полный курс: волосы, лицо, очистка кожи всего тела. И массаж каждый раз, какой–то затейливый, нагретыми камнями или черт его знает. Штука в том, что даже для обычного массажа надо раздеться почти догола. А вы знаете, что без одежды человек чувствует себя беззащитным, тем более когда лежишь, а кто–то над тобой стоит, и ты вдруг понимаешь, что этот кто–то — не тот, кого ты ждала.

— Сэм устроила ей массаж, — догадался Алик.

— Вот именно. Но она ей ничем не повредила, не то что это поганое животное — Рик. Просто напугала до полусмерти. Точно как хотел Райнер.

Алик уже знал ответ и все же задал вопрос:

— Та женщина, которую она припугнула, как ее звали?

— Роза Лоренцо.

Вызов Бицка застал Алика на выходе из больницы. Перед ним на всю длину Ван–Уайка протянулся ряд дубов и сосен — чудесная полоска парка, прорезавшая медленно пустеющий людской муравейник. Прогрессивная идея: озеленить старые городские магистрали, смягчить среду и тем самым сделать более приятной и позитивной жизнь горожан. Достойно и восхитительно.

В душе Алик понимал, что все это чушь собачья. Всегда, от самого основания города, в нем были гангстеры вроде Джавида–Ли и Райнера — и, вероятно, всегда будут. Нищета привлекает определенный тип людей — склонных к насилию и лишенных совести. А где есть нищета, там и ее неразлучный двойник — эксплуатация. Сколько бы денег ни скопилось в городской казне, город сохраняет весьма старомодные представления о справедливой дележке. Несколько полосок миленьких парков не изменят взглядов каждого ньюйоркца; вечные здания и учреждения надежнее тюремных решеток держат их в плену старых экономических циклов. Для человека, выросшего в новостройках и дешевых съемных квартирках, есть только один способ порвать с прежней жизнью: уехать, погрузиться в иную жизнь, новую и непохожую, например на астероидах или в терраформированных мирах, не важно, в Утопии или в Универсалии. Но Алик видел статистику, неизменно прилагавшуюся к бесчисленным сводкам о городской преступности, составленным для призывающих «что–то делать» сенаторов. Обескураживающе мало детей покидали знакомый им мир, какими бы возможностями ни манила броская государственная реклама. И не удивительно: в новеньких, с иголочки, космических поселениях никто не жаждал заполучить в соседи нью–йоркских подонков, подорвавших бы заботливо выстроенный комфорт неокорпоративной жизни. И даже после успешного терраформирования Нью–Вашингтона в 2134 году, открывшего американским переселенцам бескрайние зеленые прерии, население Нью–Йорка сократилось не более чем на десять процентов. Основная часть американских городов опустилась от пиковой численности в двадцать первом веке на пятнадцать–двадцать процентов: население (особенно молодежь побогаче) хлынуло на поиски легендарного «нового старта».

Стоя на кусачем морозце и слушая Бицка, Алик окинул взглядом бульвар с покрытыми колкой изморозью деревьями, словно отрастившими шипы для защиты от зимы. Отражение проходивших под ними горожан, ощетинившихся враждебностью и пустивших корни в прошлое.

— Вы не поверите, — сказал Бицк.

Алик с Саловицем переглянулись.

— Продолжайте, — сказал Алик.

— «Связь» прислала нам сводку по Дельфине Фаррон. Она со своим сыном Альфонсом вышла из хаба к западу от Центрального парка за две минуты до возвращения домой семьи Лоренцо. Уличная камера наблюдения показывает, как они входят в здание.

— Шутки шутите? — воскликнул Саловиц. — Оба были в портальном доме? И куда их всех черт унес?

— Бицк, — заговорил Алик, — я прошу вас выйти на застройщика. Узнайте, встраивали ли в этот дом комнаты–сейфы.

— Выполняю!

— Теперь дальше, — сказал он.

— Куда? — спросил Саловиц.

— К Лоренцо, куда же еще?

В портальном доме по–прежнему околачивалось несколько скучающих копов, дожидавшихся конца смены и приглядывавших за пока не закончившими работу экспертами. Алик двинулся прямо к хаб–холлу и через него — в каюту на «Йормунганд Целесте».