– У меня такая привычка, - сказал я, радостно улыбаясь, - я всегда ношу ключ с собой.

– Да, но тут ведь, извините, учреждение, а не ваша личная жилплощадь.

– Больше не повторится никогда.

– Понимаете, если все наши постояльцы начнут...

– То что будет?

– Как это - что будет?

– Ну что тогда случится? Какая беда?

– Видите ли, я работаю в гостинице уже двадцать лет...

Я его не дослушал, извинился, обогнул и пошел к лестнице.

В номере принял душ, сделал кое-какие записи в блокноте, переоделся (джинсы, пестренькая рубашка), покурил у окна, бездумно любуясь солнечными кронами деревьев, и отправился на пляж. Администратор, или портье, стоял на том же месте, где я его Оставил.

– Вот, - показал я ему издали ключ и аккуратно повесил его на гвоздик.
– Рады стараться!

День, как уже до меня кто-то писал, клонился к закату. Время предвечерних хлопот и отдохновения.

Я пересек игрушечную булыжную площадь, камни которой переговаривались с подошвами звуком шр-шр-шр, и углубился в парк. Высокие густые ели, дикорастущая травка (кое-где), ухоженные аккуратные дорожки, выложенные мелкой галькой, урны для мусора в готическом стиле, прямые стрелы аллей и воздух, густой от солнца и аромата хвои, как останкинское пиво, - вот куда я попал. Скамейки, на которых делали передышку отдыхающие, не торчали на виду, а заботливо укрыты под сенью елей.

Но чудеснее всего было озеро, открывшееся минут через десять ходу овальным зеркалом с матово-темной поверхностью, выпуклое, как линза. Озеро стояло тихо, спокойно, величаво - брошенный с неба сувенир, - стройные ели, как веера, нагоняли, покачиваясь, серебристый ветерок, чуть рябили темную кожу воды.

Там и сям (но не густо) лежали и сидели - на одеялах, на шезлонгах люди, некоторъге барахтались в воде, группка парней и девушек швыряла над матовой гладью яркий пляжный мяч.

Призрачная тяжелая красота этого места оказывала, видимо, мистическое воздействие: не было слышно обычного для пляжа визга, крика, азартных возгласов ныряльщиков, громкой музыки. Дивная замедленность, чарующая незавершенность, присущая высшим проявлениям искусства, ощущалась даже в поведении детей. Кстати, детей почему-то было мало:

я увидел двух мальчиков, один из них с суровым выражением лица топил другого в воде у самого берега - он был покрупнее и с каждым разом засовывал приятеля все глубже, - да пяток совсем уж пузырей с упоением возводили вечный замок на песке.

Да, в этот город стоило приезжать в командировку. Есть такие чудные места на свете, которые, едва увидев, уже жалеешь оставить, как есть и такие, куда подъезжая, уже чувствуешь разочарование, и железная пружина тянет тебя сзади за штаны. Мне большей частью попадались последние.

Бросив на песок одежду и полотенце, стараясь ни на кого не глядеть, я быстренько спустился к воде, и она приняла меня прохладным податливым телом, как покорная любовница, заждавшаяся встречи. Я поплыл к центру, рассекая темное серебро бережными взмахами, погружаясь в него с ушами и с каждым мгновением чувствуя, как смывается с меня, уходит в глубину, на дно, сухая шелуха усталости, зноя и тоски.

Как много на свете обыкновенных удовольствий, доступных всякому, ради которых можно жить сто, двести, тысячу лет.

Накупавшись до мурашек, одеревенев и истомившись по тверди, я выбрался на берег, покачиваясь, добрел до своего полотенца, лег на спину и закрыЛ глаза.

Я предчувствовал, кого сейчас увижу. И она тут же явилась.

"Да, Наталья, - сказал я ей.
– Именно так. Я лежУ на песке, счастливый первобытным счастьем, умытый как ангел, а ты бродишь среди адовой Москвы и не знаешь, куда себя деть. Это естественно, потому что я добродетелен и чист в помыслах, а ты вот возьмешь и уедешь, не спросясь,. якобы к подруге".

Поговорив с Натальей, я немного поразмышлял и о деле. Размышлял сказано неточно. Я восстанавливал в памяти лица, интонации, оттенки фраз весь сегодняшний день. Фактов я никаких не собрал, да их и не могло быть во множественном числе. Факт мог быть только один, крупный и значительный, как бугор на гладкой тропе. Чтобы ему обнаружиться, еще не приспело время. Как рыбак, закинувший сеть, я должен терпеливо ждать.

Я и ждал, пока на пузо мне не шлепнулся волейбольный мяч. Неприятное, скажу вам, ощущение для полузадремавшего разомлевшего человека. За мячом приковылял загорелый мальчуган лет десяти, смело потребовал:

– Дядя, отдайте мой мяч!

– Не отдам, - сказал я.
– Умру, а не отдам. Из принципа не отдам,, раз ты меня так напугал во сне.

– А вы разве спали?

– Представь себе. Я видел прекрасный сон, и вдруг - на тебе!
– мяч в живот. Заикой можно остаться. Ты случайно не диверсант?

– Вот мои папа и мама, - мальчик в раетеряннооти повел плечами. Неподалеку загорала молодая семейная пара, когда я пришел, их тут не было. Мужчина приветливо помахал мне рукой, крикнул: