– Слышу, - сказал я.
– Вам не надо больше пить.

Она отстранилась, руками уперлась мне в грудь - вблизи видно было, что ей тридцать лет.

– Кто вы? Зачем приехали?

– Если бы я знал, - ответил я.
– Иду туда - не знаю куда, а ищу то - не знаю что.

– У вас злые глаза. Вы злой человек?

– Возможно.

Она склонила голову, точеные из темной кости плечи поникли - она танцевала так, точно мы были вдвоем в ее собственной комнате. Для того чтобы танцевать так в ресторане, действительно, нужен опыт.

Заслушалась музыку, синие веки приспустила и забыла про Петю, про меня - замурлыкала что-то вполголоса...

...Я вернулся к столу Шутова, а там все рюмки полнехоньки.

– Ну как?
– спросил Митрий.
– - Хороша?

– Не разглядел. Близко стояли.

– Умен, - бросил вдруг тот, который похож на актера Никулина.
– Ты его опасайся, Петька. Умен, в дамки лезет.

Петр Шутов отрешенно глядел куда-то на окно, чего-то там высматривал в смолистой мгле.

_ Петя, - обратился я к нему, намазывая икру толсто на хлеб, - скажи, Петя, тебя кто сюда послал ко мне? Капитанов?

Шутов нехотя оторвался от окна, подарил мне бешеную усмешку, затянулся дымом:

– На рожон все-таки прешь! Стоит ли? Капитанова не трогай. Он человек высокого полета, тебе о нем и говорить нечего. Ты ведь сам-то кто? Пешка.

– Я - инженер.

– Нет, - Петя хмурился каким-то своим тайным мыслям, а со мной беседовал попутно.
– Ты не инженер и никто. Ищейка ты - вот кто. И на лбу у тебя написано: "Ищейка".

– Я не ищейка, я правдоискатель.

– Он - правдоискатель, - с сарказмом подтвердил Митрий.
– Что-то их нынче много развелось на нашу голову, Петя. Мы вкалываем, а они вокруг нас правду ищут. И ведь тоже, приметь, зарплату получают за это. Побольше нашей.

– Ну вот что, - сказал Шутов, - давай, докушивай водку и мотай к своим старушкам. Хватит, потолковали.

– Дело не в старушках, Петя. Там у меня биточки заказаны.

– Ступай, жри свои биточки. Или еще будут вопросы?

То, что застряло во мне, не рассасывалось.

– А что ты так забеспокоился, Петя Шутов?
– спросил я.
– Если все чисто, то чего суетиться? Вон и девушку свою напугал, которая у тебя помимо жены.

Напилась, бедная, со страху. И меня пугаешь. С чего бы это?

– Все?

– Как это "все"?

– Пойдем!
– Он тяжело встал, трезвый, жилистый, руки в узлах - рабочие руки! За ним Митрий, а уж за ними и я. Двое пьяненьких остались на месте.

Конечно, не четвером же им со мной управляться, двоих за глаза хватит.

Минуя старушек, я положил на стол три рубля.

Они посмотрели с жалостью, все ведь понимали курортные очевидцы.

– Михаилу Алексеевичу поклон, - сказал я.
– Спасибо за компанию.

– Вы разве не вернетесь?

– Может, вернусь, а может, и нет. Как судьба сложится.

Они хотели меня-предупредить, спасти, потянулись ко мне блеклыми взглядами, сухонькими старушечьими грудками, да поостереглись, осели. Графинчик перед ними был почти пуст.

Вышли мы на пустынный пригорочек неподалеку от гостиницы. Слева - парк, справа - фонари, сверху - вечность.

– Что же ты никак не угомонишься, пес паршивый?
– кисло спросил механик Петр Шутов.
– Что же ты все за душу цепляешь?! Что вы все-то ко мне лезете, топчетесь? Сколько вас таких? Свиньи вы поганые! Оставишь ты меня в покое или нет?

Тоска была в его голосе непомерная, и страсть, и сила, и истерика. Изнемог парень.

– Это тебя, Петя, нечистая совесть мутит, - грустно заметил я.
– Ты ведь, Петя, обманщик и слюнтяй...

От первого удара в челюсть я как-то уклонился, но второй настиг мент, опрокинул. Сладко, колко расстелилась под спину трава. Перевернувшись через голову, я вскочил. Митрий хотел внести свою лепту в экзекуцию, заерзал сутулым горбом. "Отойди!" - свирепо рявкнул на него Шутов. Он махал кулаками точно, умело, со свистом. Подминали, гнули меня белые молнии.

Ох, больно!

Один раз я сбил его подножкой. Митрий прыгнул на меня сзади, заломил руки. "Уйди, гад", - в исступлении ткнул его Петя кулаком мимо моего уха, и сразу клещи раскрылись. Три раза я падал и трижды успевал вскочить. В груди хрипело. Шутова ни разу я больше не подкосил. Да и как можно. Бронетранспортер пер на меня на атакующей скорости. Земля колебалась. Фонари прыгали до звезд. В последний раз покатился я, как мяч, под кусты и понял, что встать не сумею. Дыхания не хватило, шланг горла заклинило. Я придавил локти к почкам, лицо - в грудь, и стал ждать... Отдышался, резко завалился на бок.