Тем временем одна из старушек развязала узелок, который она прятала неизвестно где, разложила на столе помидоры - каждая помидорина с голову ребенка - вяленую рыбу, крупные темно-синие сливы, сочащиеся желтым светом три груши.

– Кушай и ты, солдатик, - сказала мне.
– Все свое, не купленное. Угощайся!

Я не стал манерничать. Старушки вторично разговелись. Я отведал их угощения, и они посчитали возможным начать расспросы.

– Ты откуда же будешь, сынок?

– Из Москвы. Из самой первопрестольной.

– Ое-ей! Да, к нам многие из Москвы ездют, у нас тут хорошо, видал небось. А где же супруга твоя?

Дома осталась?

– Дома. За хозяйством приглядывает.

– Это верно, уж вот как верно. Нельзя хозяйство оставлять без присмотру. Мало ли озорников. А у тебя, что ли, дом большой?

– Не дом, квартира. Нет, небольшая, но обстановка богатая: два ковра, телевизор цветной, библиотека, ну и по мелочи есть кое-что. Жалко, если упрут.

– А то нет. Еще как жалко. В том годе у Архиповны воры козу увели, так ведь, считай, из самой проруби бабу вытащили, топиться хотела. Так уж убивалась сердечная, так горевала. Коза-то уж старая, без молока, кожа да кости. Все равно жалко. А тут - ковры. Еще бы!.. А жену-то хорошую взял, без обмана?

– Ничего. Незлая.

– Вот - самое первое дело, чтобы незлая. Это ведь от злой жены не то что в прорубь - на небеса подымешься. У Михаила Алексеевича злая жена, ох, злая. Так он, страдалец, теперь на два дома стал жить, другую себе кралю завел, парикмахершу из ателье, Любку. И та не лучше. Только и счастья, зад на лошади не объедешь.

От лихой, невзначай вырвавшейся шутки обе закраснелись, враз потупились, но стрельнули-таки в меня шалой косинкой - как я? Оценил ли?

Не успел я ни биточков дождаться, ни с бабушками договорить - тяжелая рука опустилась сзади на плечо.

– А, никак москвич? Здравствуй еще разок. Видишь, держу я слово. Встретились случайно.

Движением плеча я скинул руку, обернулся.

– Бог мой! Шутов?
– обрадовался я.
– Который книжки любит читать? Здравствуй! Рад!

Щека его нервически дернулась.

– Коли рад, прошу к нам за столик. Не побрезгай!

Вон, где ребята сидят. Прошу!

– Извините, - сказал я бабушкам, - старый приятель объявился. Знаменитый книгочей.

На столе, к которому мне подставили пятый стул, было богато уставлено: водка, вино, мясное ассорти на большом блюде, икра красная и черная в хрустальных вазочках, фрукты.

– Чего вылупился?
– ухмыльнулся Шутов.
– Рабочий класс ужинает. Денег не жалеем. Наливай, Митрий, гостю.

Тот, с бандитской рожей, схватил графин с водкой, как спичечный коробок. Ручища - лопата, и на ней, на тыльной стороне, татуировка: "Митя.

1945 г."

– Рабочий класс?
– переспросил я, вглядываясь с интересом в Митрия лицо.
– Это, значит, тебе в цеху фингал поставили? Болванка, видно, отскочила? Похоже, похоже...

– Говорил?
– Шутов весело крякнул.
– Говорил вам, любопытный. До всего доходит. Такой дотошный, хоть убей. Из Москвы прибыл с тайным заданием.

Большой человек!

Митрий плеснул мне в фужер до краев, маленькими глазками пробуравил в моем лбу дырку величиной с грецкий орех.

– Угощайтесь, гражданин, - голос прошелестел, как знойный ветерок.
– Мы москвичей уважаем, всегда им честь оказываем. А которые любопытные - нам тоже скрывать нечего. Фингалом интересуетесь? Это дело житейское. Сегодня он у меня, завтра у тебя.

Какой кому фарт пойдет.

Двое других парней солидарно потянулись за рюмками. Один, в очках и с бугристыми залысинами, глаза у него с трудом разлеплялись, был поразительно похож на актера Валентина Никулина, худосочный, болезненный лик, по виду - ему бы вместо водки принять валерьянки стакана три подряд; а второй - так себе, пустыня Сахара, сколько ни смотри, не за что глазу зацепиться. Дрожит только весь от вина, мышонок алкогольный в сереньком пиджаке.

Мы все выпили и пожевали кто что, и нежданнонегаданно охватила меня звенящая радость бытия. Так отлично стало жить, честное слово. Именно в этот момент.

– Шутов, - сказал я, - разреши мне твою девушку пригласить на танец?

– Приглашай!
– кивнул он, глянул на меня со странным, тревожным вопросом, то ли просто жалея, то ли пытаясь что-то мне внушить без слов, но важное, очень важное.

Его девушка сидела через два столика, возле эстрады, с другими двумя девушками. Женский коллективчик Я думал, она со мной не пойдет, но она гибкая, длинноногая - легко качнулась мне в руки.

– Вы из Москвы, я знаю, - быстро, шепотом, опаляя запахом кислого вина, заговорила она.
– Вы не верьте ничему. Петя очень хороший человек. И он не пьяница. Грозит, бравирует, но это несерьезно. У него красивая, светлая душа, он сам мухи не обидит. Никогда! У него жена - пусть. Я его очень люблю. Редкий, редкий человек. Мне тридцать лет, я южанка, бывала везде, курортная жизнь, музыка, - а он не такой, нет. У него душа лепестками пахнет. Я знаю, что говорю, вы поверьте. И не бойтесь его, он вам ничего не сделает. Никогда. Я была сломанная, а он меня склеил. Он меня из кусочков собрал. Какое вам до него дело? Вы москвич, уедете, зачем? Не тревожьте его. Я вижу, он встревожен, взбудоражен, и ресторан этот. Мы не собирались идти в ресторан, увольте. Тут все друг друга знают. Донесут жене. Мне ничего не надо. "Лично мне - ничего. Я не хочу, чтобы его тревожили... Вы слышите?