– Не понимаю, Эдуард Венедиктович.

– То-то, что понять трудно. А вот пример. Привези ты в тундру лимон и посодь. Будет он расти? Не-ет.

Потому что условия не годятся для роста. И шабаш.

Сто лимонов посодь, пять вырастут. Почему? Тут тайна, которая доступна не нам.

– Теперь я вас вроде понял. Спасибо.

– Я ей сказал: еще раз мне пакость придумаешь- уйду насовсем. Что дальше? Берет она бидон с пивом и льет его в раковину. Оскорбление личности?

Да. Льет и хохочет. Надо мной. Что я сижу с пустым стаканом. А я за этим пивом чуть в очереди не угорел.

У меня давление - сто сорок на шестьдесят. Можно жить?

Горжецкий проводил меня по коридору до Шурочки. На прощанье посоветовал:

– Женщина - враг людского рода. Пусть у ней груди, мордафон, а в сердце - червь. Ты мне поверь, я постарше тебя. Никаких оков. Живи свободно, как парящий орел... Будет случай, заходи, товарищ.

– Непременно. Удачи вам, Эдуард Венедиктович.

Шурочка моя, озорной ребенок, давилась от смеха. Первый раз я видел, как она смеется от души, без остановки. В коридоре, в лифте. Волосы струятся, щеки горят, зубы щелкают. Маленькая чародейка! В лифте я схватил ее за плечи, чтобы привести в чувство, потряс слегка, и она не отстранилась.

И в смеющихся очах ее отразилось то выражение, которое прямо противоположно растерянности. Оно общее у всех женщин, я видывал его и раньше. Чем реже его видишь, тем спокойнее жить.

– Такой смех не украшает молодую девушку, - сказал я.

– Какой?

– Будто тебя в муравейник посадили.

– Фи, как пошло!
– это уже с оттенком торжества. Милая девушка, я давно, как опытный дворовый пес, не беру в рот отравленную приманку.

– Он что - известная тут у вас личность?

Шурочка, не отвечая и не мигая, смотрела на меня расширенными, потемневшими зрачками. На наше счастье, лифт остановился.

Капитанов встретил меня против ожидания любезно. Достал из сейфа чайник, стаканы, заварку. Сунул в чайник самодельный кипятильник - две припаянные друг к другу стальные пластинки. Как и в первый раз, я поразился несоответствию его богатырского облика с крохотным казенным кабинетиком. Его ловкие, собранные движения навевали мысли о просторе, земных дубравах, сереброструйных протоках.

– Что же это вы совсем пропали?
– приветливо поинтересовался Капитанов.
– Не нуждаетесь, значит, в нашей помощи?

Я ответил неопределенным жестом.

– Вижу, вижу, время зря не теряете. Ха-ха-ха!

Это намек на мою разукрашенную физию, на гульбу. Намек одобрительный: завидую, дескать, не скрою, завидую. Сам такой.

– Что-то я Шутова там не приметил, в комнате.

Не заболел ли?
– спросил я.

– Отпросился. С обеда отпросился. Подружились с ним?

– Хороший парень...

– Хороший парень что-то зашибать стал не в меру. Как талант, так и с вывихом. Не дает бог человеку просто талант, просто ум. Обязательно с нагрузкой.

Вы замечали?

– Я об этом пока не думал.

Капитанов смотрел на меня все ласковее, все одобрительнее. Интересно, какой у него самого вывих?

Лишь бы не склонность к членовредительству.

– Вам заварки побольше, поменьше?

– Все равно.

– В нашем климате чай - спасение. Берите стакан, вот сахар, прошу. Не стесняйтесь!

– Спасибо, спасибо!

От неприязни ко мне, изгадившей нашу первую встречу, не осталось и следа. Он ухаживал за мной, как за желанным, дорогим гостем.

– Не торопитесь, горячо. Осторожнее, Виктор Андреевич, обожжетесь!

Сам он пил кипяток большими глотками, как квас.

После каждого глотка шумно и глубоко выдыхал.

В благолепном молчании, обмениваясь улыбками искренней приязни, мы чаевничали.

– Эх, хорошо! Вот уж истинно хорошо!
– говорил он.

– Великий напиток!
– вторил я.
– Великий!

– Живая вода. Истинное слово, живая вода!

– Кофе там, какао - это Запад. А мы - чаевники, Никуда не денешься. Азия.

– Верно. Так уж верно, Виктор Андреевич.

В комнату заглянула Шурочка.

– Тебе чего, милая?

– Мне ждать, Владимир Захарович?

– Иди к себе, Шурочка. Понадобишься - позовем.

Я правильно говорю, Виктор Андреевич?

– Конечно.

"Сколько еще он собирается ломать комедию?" - подумал я. Капитанов точно услышал мой немой призыв.