Постепенно поток редел, в нем уже легко было различить отдельные фигуры. У меня почти не осталось надежды засечь Прохорова. Скорее всего, он проскользнул неугаданным, неузнанным. Ага, воч появилась Елизавета Марковна под руку с высоким представительным мужчиной. Заметила меня, узнала и отвернулась. Что-то сказала попутчику. Тот глянул в мою сторону ушли.

Нет, не прозевал. Идет Прохоров. Идет вперевалку, согнувшись, зачехленный в свой гремящий пиджак. В руках - портфель, на голове, на реденьких волосиках- белая кепчонка, надежная защита от солнечного удара. Я его догнал за проходной.

– Я знал, что мы еще с вами встретимся, - лукаво сказал Прохоров. Прямо предчувствовал.

– Еще бы не предчувствовать, если вы на меня жалобу написали.

Прохоров захихикал тоненько, заерзал, загремел пиджаком.

– Это вам Капитанов поведал?

– Конечно.

Мы подошли к перекрестку и остановились.

– Вы не спешите?
– спросил Прохоров.

– Нет.

– Тут есть одно заведение неподалеку... Чудесный кофе, свежие пирожки, сливки - не угодно ли?

Правда, крепких напитков там не подают. Вы как?

– Охотно.

Там, куда мы пришли, было прохладно. Низенькие деревянные столики, удобные, широкие табуреты, стены под дерево. Официантки в нежнейше-белых передничках, как у школьниц. Посетители - мамы с детишками. Седовласый старик у окна, окостеневший в позе мыслителя над бокалом молочного коктейля. Миниатюрная женщина средних лет, с гладким старомодным зачесом, обрадованно кинулась нам навстречу. По ее преданному взгляду и угодливой расторопности можно было предположить, что Прохоров здесь не простой клиент. Он и не таился.

– Давай, Варвара, чего повкуснее да посвежее, - сказал тоном хозяина. Этот товарищ из Москвы, ему угодить трудно.

Женщина усадила нас за двухместный столик, в нише под вентилятором.

– Уф, - с облегчением потянулся Прохоров.
– Ну и жара. Того гляди, расплавишься, как снегурочка, - и плотнее закутался в пиджак. На снегурочку он был похож не больше, чем на Гималайский хребет.

– Вы в курсе некоторых обстоятельств моей жизни, дорогой Виктор Андреевич. Что ж, прошлого не зачеркнешь, да это и не нужно. Прошлое, как и будущее, всегда ощущается как нечто невыносимо прекрасное. Независимо от того, какое оно было на самом деле. С годами, знаете ли, стал я терпимее ко многим проявлениям человеческого естества. Научился наслаждаться маленьким ежедневным праздником бытия... Но ведь что-то невосполнимое утратил, обронил. Что-то яркое, трепетное, изумрудное. Такое, чего жалко порой до слез. Вас не шокируют мои откровения?

– Отчего же... любопытно.

Он любезно послал мне мудрую улыбку, но всетаки не мне, а моему уху. И в этой мудрости был оттенок болезненного самолюбия, смешной в пожилом человеке.

– Вы изволили заметить, что я написал жалобу...

Как бы вам объяснить, что это невозможный для меня поступок. Почему-то мне хочется, чтобы вы это поняли... Такие, как я, не пишут жалоб, дорогой Виктор Андреевич. Для этого мы слишком пессимистичны. Тот, кто пишет жалобу, аппелирует к комуто за поддержкой, обязательно в какой-то мере надеется на успех.

– Есть и другие мотивы для жалоб, - сказал я, начиная уставать от его пассажей.

– Какие же?

– Пожалуйста, желание отомстить или просто сделать неприятность. Обратить на себя внимание.

Мало ли.

Меленький смех, ерзанье в пиджаке, потирание восковых ручек.

Официантка Варвара расставила на столе тарелочки с дымящимися, очень аппетитными на вид пирожками, вазочки со взбитыми сливками, украшенными дроблеными грецкими орехами, разлила в фарфоровые чашки ароматный кофе.

– Кушайте на здоровье!..
– заботливо оглядела стол, потом обернулась к Прохорову с трогательнозастенчивой улыбкой: все ли я сделала как надо. И он ее похвалил, барски потрепал по плечу. Никак не шел ему этот жест, не совпадал с тем образом, который он передо мной так кропотливо выстраивал.

– Какой интересный старикан там, у окна, - сказал я, - мыслитель на пенсии.

Прохоров послушно вытянул шею; - Тот, с молоком? Ничего особенного, уверяю вас.

Он всегда тут сидит в это время. Тупое прощание с жизнью...

– Вас послушаешь - выть хочется. Не то что...

– Все, все... Прекращаю нагонять тоску. Действительно, разболтался... Сами виноваты, как-то вы задели струну... Жалоба! Мне ли жаловаться, Виктор Андреевич, мне ли? Сам кругом виноват. Да-с. Ведь рассказывал вам обо мне незабвенный Владлен Осипович? Не мог не рассказывать.

– Говорил, что вы очень талантливый человек.

– Был талантливый. Был когда-то.

Он с хрустом разжевал пирожок, потратив на это усилие столько энергии, что весь покрылся испариной.