Я вздрогнула всем телом и широко распахнула глаза, и первое, что ощутила — как сильно онемели ноги. Словно на колени положили гирю.

«Гиря» тоже проснулась — недовольно сморщив нос, потерла подушечками пальцем глаза и зябко передернула плечами.

— Ты на отоплении, что ли, экономишь? Чего холодно так?

— И тебе доброе утро, Бойко. Не мог бы ты… слезть с меня?

Сонное лицо озарила придурковатая ухмылка.

Закатив глаза, я спихнула с колен его голову и не без усилий поднялась.

— Ночевать у меня дома становится какой-то нездоровой традицией, тебе не кажется?

— У меня тоже пожрать нечего, так что какая разница где просыпаться.

— Очень смешно. Чтобы когда я вышла из ванной тебя здесь не было, — и язвительно добавила: — Муж.

Но когда я вышла из ванной, меня ждали тосты с аппетитной хрустящей корочкой, ломтики сыра, джем и чай.

— Сыр по акции? Ну ты серьезно?

— То-то я смотрю, что его стало меньше на половину, видимо, так сильно не понравился.

Бойко заржал, запихивая в рот огромный кусок хлеба. Я заметила, что он переоделся и так же как я сидел с влажными волосами.

Я села напротив и аппетитом приступила к еде.

— Ты домой что ли ходил?

— Ну да, — дернул плечом и потянулся за следующим куском. — Ты бы меня к себе в душ все равно не пустила. Или я лоханулся и надо было постучать?

— Ну мог бы рискнуть, конечно, повод отчислить придумать недолго, — подавив улыбку, жирно намазала белый хлеб вареньем. — Раз к себе уходил, зачем тогда обратно вернулся?

— Не люблю один завтракать.

— Спать ты тоже походу один не любишь.

— А тут наоборот. Но получается когда как, — и бросил на меня прищуренный взгляд: — Спасибо, что не выгнала. Но забудь, что я там нес, по-любому какую-то хрень.

— Да нет, как раз наоборот: вчера ты впервые ее не нес. Даже был похож на подобие нормального человека, с сердцем и чувствами.

— Короче, душнила и нудота.

— Сейчас — да. Не порть аппетит, дай поесть нормально.

И странное дело, мне абсолютно не было некомфортно в его присутствии, и даже то, что он сидит напротив не казалось чем-то неправильным. Может, потому что мы уже завтракали вместе, а может, потому что волей-неволей стали чуточку ближе…

Выходя из дома, я пригрозила, что если он расскажет хоть кому-нибудь о том, где провел ночь, я подговорю всех преподавателей его завалить. Он, в ужасе округлив глаза, сказал, что это его самый большой страх и что теперь он точно унесет эту тайну с собой в могилу.

После этого мы сели каждый в свою машину и, словно не зная друг друга, поехали в университет.

Поведение Олеси после той вылазки в ночной клуб разительно изменилось, и я, признаться, понятия не имела, с чем это может быть связано. Мы не ссорились, не было ни единого конфликта, но она словно… обиделась на меня за что-то. Перестала звать выпить вместе кофе на перерыве, про совместные вылазки куда-то на выходных вообще больше не заикалась. Да и смотрела на меня как-то странно, словно я задолжала ей огромную сумму и делаю вид, что ничего никогда не брала. Или парня ее отбила.

— Как дела? — спросила я первая, отловив ее внизу у автомата с различным печеньем, шоколадными батончиками и газированными напитками. — Ты совсем куда-то пропала, не видно тебя.

— Так первая сессия не за горами, не только студенты готовятся, — Олеся вытащила выпавшую плитку шоколада и снова посмотрела на меня тем самым странным взглядом, понять природу которого я никак не могла. — А ты как? Развлекаешься?

— Не поняла?

— Ну, может, парня какого подцепила себе.

— Да брось, какого парня, с нашим графиком я и не выхожу никуда.

— Ну это да… Впрочем, зачем далеко ходить… — снова как-то пренебрежительно прошлась по моей внешности с ног до головы. — Ну ладно, я побегу. Прости, выпить вместе кофе не предлагаю — тороплюсь. Увидемся.

Я проводила ее хмурым взглядом и решила, что еще одна подобная выходка, и я припру ее к стенке прямым вопросом — что не так. Не то чтобы я ужасно дорожила наметившейся когда-то дружбой, просто не люблю недосказанности.

Внезапно у меня зазвонил телефон, и взглянув на имя звонившего, я не сразу поняла, что именно чувствую. Что-то среднее между щемящей тоской, грустью и острым чувством вины. Все то, что я чувствовала всегда, когда звонила она.

Отойдя к окну, нажала «принять вызов».

— Привет, мам.

— Здравствуй. Я, наверное, невовремя, да? У тебя, наверное, урок…

— Лекция, мам, я в университете работаю, а не в школе.

— Да, да, конечно, именно так я и хотела сказать… — и немного помолчав: — Геля, а ты не могла бы приехать?

— Приехать?

Признаться, ее просьба сбила с толку и немало удивила.

Хоть мама и растила меня одна, и до моего отъезда в Питер мы проводили очень много времени вместе, в нашей маленькой двухкомнатной квартире, но мы никогда не были по-настоящему близки. Я никогда не делилась с ней сокровенным, мы не беседовали взахлеб обо всем на свете, да и огромной любви между нами, положа руку на сердце, не было. Может, потому что мама, и так по натуре своей излишне требовательная и малоэмоциональная, после ухода отца совсем растеряла остатки тепла и нежности. Она очень много вкладывала в мое воспитание: как правильно держать осанку, как стоит себя вести в обществе, учила культуре речи и всему остальному, что должна знать и уметь «настоящая женщина», но увы, делала это без материнской любви. Ну или намеренно это скрывала. Она крайне редко обнимала и целовала меня, практически никогда не хвалила и много критиковала, даже когда я закончила школу с золотой медалью, все равно нашла к чему придраться.