— Молодец, — похвалила Елена, спуская с лестницы орущую благим матом девку не слишком, но все же благородного происхождения. — Надо еще.

— Несут, — так же лаконично ответила сельская девочка.

Похоже, в баронском доме, накрепко затвердили, что в любой непонятной ситуации следует кипятить больше воды и поддерживать чистоту.

— Больше свечей, — приказала Елена. — Лепите везде. Нужен свет как днем.

— Будет, — с той же военной исполнительность отрапортовала девочка.

Елена машинально перекрестилась и пошла обратно.

Час шел за часом, вечер перекинулся ночью, ночь постепенно стала глубокой и непроглядной.

— Нет, — покачала головой повитуха. Волосы она убрала под платок, завязанный на манер тюрбана, глаза тетки лихорадочно блестели. — Один точно поперек лежит. Или лежат.

— И что?

— Потуги хорошие. Но своими силами не разродится, — повитуха бросила косой и жалеющий взгляд на Дессоль, которая опять провалилась в беспамятство. — Бедра больно узкие. Одного вытолкнула бы с Божьей помощью. Двух — нет.

— Что делать? — спросила Елена.

— Поворот плода. Надо взять дитенка за ножку и повернуть так, чтобы лег вдоль. А затем тащить.

— То есть руку… прямо в утробу? — не поняла лекарка.

— Ну да.

— Ты так делала?

Их прервало невнятное бульканье. Дессоль снова корчилась в приступе рвоты, Витора без команды помогала баронессе не задохнуться. Комната, невзирая на открытые окна, провоняла кровью, страхом и болью. А еще спиртом, в котором полоскали руки самозваные акушеры.

— Да, — повитуха устало вытерла мокрый лоб запястьем. — Но с одним.

— Опасно?

Тетка после недолгой паузы кивнула. Сказала:

— Поломать можно. А если уж двое…

— Делай. Руки с мылом!

Господи, помилуй нас, попросила Елена. Параклет, выручай! На тебя вся надежда теперь.

Улица за толстыми стенами замерла. Ночью в столице продолжалась насыщенная жизнь, однако даже подвыпившие гуляки, даже бандиты, которым по колено море-океан, будто избегали темной громады баронского дома. Роды — дело опасное, появление на свет нового человека привлекает силы зла, готовые предъявить права на маленькую жизнь. Ночные роды, да еще кровавые, тяжкие — опасны вдвойне. Не следует без особой нужды ходить мимо, всякое может случиться…

— Нет, — буркнула повитуха, обтирая чистой тряпицей руку, залитую по локоть кровавой слизью. — Переломаю кости. Одну вроде уже сломала.

Охуеть, искренне подумала Елена. Ну, просто охуеть. Отличный способ прийти в мир — через переломы еще до собственно рождения.

— Одного умертвить, — приговорила повитуха. — Вытащить по частям. У второго будет шанс.

— Боже, — опять выдохнула баронесса, которая незаметно пришла в себя и, кажется, расслышала последние слова суровой тетки.

— Бо-о-оже…

Елена пустилась на колени рядом с кроватью, взяла в руки бледное и опухшее лицо Дессоль. Роженица уже не могла ни плакать, ни кричать, она сорвала голос до того, что слова едва пробивались через натужный хрип сорванной глотки. Глаза блестели грязноватыми красными озерцами.

— Пожалуйста, — прошептала Дессоль. — Пожалуйста…

Она крепко ухватилась за руки Елены, стиснула так, будто подруга стала якорем, который мог удержать на этом свете мать и не рожденных детей.

— Пожалуйста… Я хочу жить… ты можешь, я знаю. Ты можешь все. Бог тебя любит. Он тебя видит. Спаси меня…

Он всхлипнула и добавила:

— Спаси… нас.

Очередная конвульсия выгнула несчастную, она опять завыла, теряя разум от страданий. На губах выступила розовая пена.

— Крови все больше, — тихонько указала Витора.

А ведь девчонке пришлось вынести, пожалуй, никак не меньше, подумала Елена. Может и побольше. В куда более скверных условиях, без танцующей вокруг команды, без несчетных ведер чистой воды, обтираний и дружеского участия.

Повитуха глянула и решительно заявила с уверенностью профессионала:

— Надо что-то делать. Еще немного и утроба станет рваться по-настоящему. Тогда уже все.

Бог меня любит, повторила про себя Елена. Бог любит меня? Пока меня любила и ценила в основном Смерть.

Что ж… сейчас проверим, кому я больше угодна этой ночью.

— «Молока» — приказала она Виторе. — И «мертвой воды» в новую плошку. А ты обтирай руки! До локтей, каждый палец. Как в первый раз.

— А-а-а, — проблеяла повитуха, кажется, теперь по-настоящему испуганная. — Ой.