Чувствовать себя старшей, сильной и взрослой было непривычно. Нелегко опять возвращаться к роли человека, который все решает и несет за других ответственность. С Дессоль все по-иному, на стороне женщины с Земли играло могущество медицинской науки, нужно было лишь соблюдать правила. И то Елена упорола массу ошибок. А сейчас впереди снова развернулось огромное полотно ненаписанной истории и (пока!) не случившихся приключений.

Витора помчалась выполнять указание, видимо решив, что услышанное равносильно обещанию оставить ее при госпоже.

Справлюсь, пообещала сама себе Елена. Прежде справлялась, и теперь как-нибудь переживем.

Чума на оба графских дома, королевскую семью и всех остальных тоже, скопом и по отдельности, добавила она про себя, памятуя, что сказанное вслух это вполне может прокатить за черное колдовство и сглаз. Чума на славный город Пайт-Сокхайлхей, чтоб он провалился.

Если Пантократор и в самом деле существует, то через Теобальда Лекюйе он послал такой знак, что яснее некуда: пора уходить. Вернее — пора бежать.

«Нам было стыдно. Мы не обсуждали это меж собой, однако есть сущности такого рода, в отношении коих слова излишни. Да, нам было стыдно от того, что когда пришла истинная нужда, никто из Маленькой Армии не оказался рядом с Хель, чтобы помочь. В том не было какого-то особого умысла, просто... так сложилось. Кости судьбы покатились и упали определенным образом.

Однако…

Лишь сейчас, спустя много, очень много лет признаюсь тебе — я был рядом. Почти дошел. Я стоял у самого дома и слушал ужасные крики в ночной тьме, которые будто выворачивали мою душу наизнанку. И тогда я допустил величайшую слабость в жизни. Акт самой большой трусости. Да — я тихо сбежал, вернулся обратной дорогой, повторяя себе, что это лишь во благо, что Хель умна и умела, что с родами она справится как никто иной, от меня же скорее произойдет суета и помеха, нежели польза. Так я утешал себя тогда, так повторял в уме и после, потому что стыдился произнести оправдание вслух. До сего дня.

Из этого же признания произойдет следующее. Многие спрашивали меня, как появились Марш Копий и Слова Ненависти. Как Пантократор вложил мне в руку перо, истекающее чернилами, как послал ангелов гнева и возмездия, нашептавших во сне заветное. Однако, правда безыскусна и даже скучна — не было никаких ангелов и божественного озарения. Мною двигал стыд. Обжигающее чувство, которое не слабело со временем. Память о том, что я мог — и не сделал. В действительности яростные слова, коими я бичевал наших врагов, произошли от горячего желания искупить грех слабости.

Что ж, Марш и Слова вписали мое имя в историю Смертного Века… Они же погубили мою душу навеки, ибо пусть Белый Рыцарь и говорил, приводя в пример себя, что нет греха, коего не мог бы положить на весы Пантократор, дабы измерить и оценить меру возможного искупления… я знаю и знал всегда — сотворенное мной Зло не имеет пределов, нет ему прощения.

Помни об этом, помни о том, как одно решение, вызванное слабостью, вполне может удивительным, непостижимым для тебя образом потянуть долгую нить последствий. Вспоминай о моей горькой участи каждый раз в минуты, когда дьявол прельщает тебя соблазном легких решений и необременительных деяний.

Остается лишь гадать, что могло произойти, что изменилось бы, окажись кто-то из нас рядом в ту ночь. Подставь плечо в трудную минуту, скажи доброе слово друга в час, когда душа печальна и пребывает в смятении. Однако нас рядом не оказалось. А Хель получила еще один урок того, что наш мир — плох, ибо в нем царствуют безраздельно жестокость, несправедливость и неблагодарность.

И уж много лет в полуночный час, когда сон бежит старика, я вновь и вновь задаюсь безответным вопросом — не то ли одиночество сломало Хель? Не с тех ли сумерек начался ее — и наш! — долгий путь во тьму?

Что ж, ответ сможет дать лишь Бог. Близок уж день, когда я, наконец, смогу задать Ему этот вопрос, и если Он изречет: «Да, так воздалось вам за грехи. Ибо вы были слабы, себялюбивы, пренебрежительны и думали о себе больше, чем о ближнем, коий нуждался в помощи»… Что ж, я отвечу со всей искренностью: «Гнев Твой тяжел, Господин мой, но мера воздаяния справедлива ибо все мы были виновны. Все мы создали Красную Королеву»

Елена сидела на крепко сколоченном табурете и молча смотрела в окошко, затянутое промасленной бумагой. Снизу доносился типичный шум более-менее пристойного заведения, где не возбраняется гулять и пить, однако пресекаются непотребства и скандалы. Звучали голоса, время от времени слышался громкий возглас, здравница или стук разбитой керамики. Шуршал веник, жестко тяпал мясницкий тесак на кухне. Гремел сланец для печи, отгружаемый с тележки развозчика. Марьядек дрова не шибко любил, считая, что местный уголь обходится дешевле, а если блюда вроде как горчат — кому горько, тот пусть и не ест. В общем, тянулся рядовой и не примечательный день в кабаке «Под сломанной стрелой», где Елена вчера «заселилась» на льготных условиях, словно мастеровой или купец чуть выше среднего — в отдельную комнату с чуланом, каморкой для слуги, умывальником и ночным горшком.

Витора тут же начала помогать по хозяйству и на кухне, отрабатывая питание. Елена проспала оставшийся день и всю ночь, продолжила это занятие до полудня, затем, отдохнув и пообедав миской каши со шкварками, стала думать, как жить дальше.

Судя по всему деньги таки победили, а семья Сибуайенн решилась встать в открытую оппозицию новому императору и его жутковатым сподвижникам. Формально в городе был объявлен праздник, ползли слухи о торжественном приеме, который тетрарх устроил делегации Сальтолучарда. Прием включал в себя охоты, пиры, а также иные развлечения, достойные знатных людей. У городских настроение было не праздничное, а скорее надрывно-веселое, на грани истерического срыва. Что-то подобное лекарка уже видела, перед тем как рванул Мильвесс, и опыт наводил на размышления.