— Вы опять взялись наводить порядок?

— Что-то вроде того. Поговорим за завтраком.

Родители вели себя очень загадочно. Агата недоумённо пожала плечами и двинулась вслед за матерью.

Кухня была едва ли не главной комнатой в доме. А может, и главной. Добротные деревянные шкафчики, дубовый неподъёмный буфет, и большой овальный стол между двух окошек, на котором в вазе стояли полевые цветы, блюдо с пирожками, накрытое кружевной салфеткой, и вазочка с папиным любимым клубничным джемом.

— Чем-нибудь помочь?

— Нет. Тебе кофе сварить?

— Лучше чай.

— Остался прошлогодний липовый, будешь?

Обычно размеренная, сейчас Оливия как-то уж очень суетилась.

— Оливка, сядь! Не мельтеши. Ты когда волнуешься, становишься совершенно невыносимой, — возмутился отец, забирая у матери жестяную банку с индийским слоном, в которой они с допотопных времён хранили травяной сбор, что каждый год собирали по весне своими руками.

— И по какому поводу волнение?

— Твоей матери предложили работу.

— Вот как? — Агата напряглась, потому что у её матери, в общем-то, была работа — в одном из лучших вузов страны. — А где?

— В Мюнхене.

На кружевную скатерть со звоном опустилась чашка. Агата вскинула взгляд:

— И?

— И я согласилась. Учитывая все обстоятельства.

Агата сглотнула. Так, ладно. Это ведь не конец света, да? В глубине души она понимала, что такое развитие событий вполне вероятно. Ну не могла её мать, доктор социологических наук, продолжать научную карьеру там, где всё делалось для того, чтобы эту науку уничтожить. Но Агата какого-то чёрта всё равно продолжала надеяться, что этого не случится. Потому что если кто и любил эту страну больше её самой, то это — её родители. Они не могли уехать. Они даже в голодные девяностые не уезжали!

— Согласилась… - эхом повторила Агата. — И ты, пап? Ты тоже поедешь?

— Конечно. А то ведь уведут, Агатик, твою маму. За ней глаз да глаз нужен.

— Ну что ты такое говоришь, Отар? Язык без костей.

Мать ласково причесала волосы отца длинными наманикюренными пальчиками. Они познакомились, когда отцу было сорок два, а ей двадцать пять. Юная умница и красавица, Оливия как раз защищала диссертацию, умудрённый сединами отец — активно преподавал. Если верить папеньке, любовь сразила его наповал буквально с первого взгляда. Он тут же сделал предложение. Она — не задумываясь, согласилась. И хотя многие к этому браку относились со скепсисом (ну ещё бы, тут с какой стороны ни посмотри — мезальянс, хорошая и чистая девушка и взрослый мужик с репутацией отъявленного бабника), всё у них сложилось так, что лучше и не придумаешь.

— Почему это сразу — без костей? Когда у тебя молоденькая жена — ухо надо держать востро.

— Мне пятьдесят три, сумасшедший!

— Вот-вот, говорю ж — молодуха.

Отар поймал ручку жены и поцеловал. Та раскраснелась. Агата, которая привыкла к подобным нежностям до того, что обычно их просто не замечала, в этот раз напряглась не на шутку.

— Так эти коробки в библиотеке…

— Семейный архив. Отец давно его начал собирать. А теперь вот думаем, как его вывезти.

— Зачем его вывозить? Вы же собираетесь вернуться, не так ли? — и снова её взгляд метнулся от матери к отцу и, не найдя в их глазах подтверждения, обратно. — Не так ли? — повторила чуть громче, не сумев скрыть подступающей к горлу истерики.

— Мы были бы рады. Но ситуация такова, что это вовсе не от нас зависит.

— Тебе угрожали?!

— Скажем так, мне дали понять, что люди с моей точкой зрения здесь лишние, — голос матери дрогнул. — И намекнули, что при случае мне не помогут даже заслуги твоего отца.

— Да уж как они помогут, если даже мне какой-то урод пытался закрыть рот?!

— Какой урод? — просипела Агата.

— Какой-то прихлебатель оттуда, — отец ударил пудовым кулаком по столу и закатил глаза. Агата вздрогнула.

— Отарчик, ты так не волнуйся, пожалуйста. — Оливия Генриховна вновь вскочила, метнулась к аптечке, что хранилась в шкафчике, достала какие-то таблетки.

— Прекрати мне их всё время совать! — возмутился отец.

— Тебе нельзя волноваться! Вот, выпей, — парировала мать и пояснила специально для Агаты, надеясь, наверное, ту успокоить: — После того звонка отцу пришлось вызывать «скорую».

— Оливка!

— А мне вы почему не позвонили?

Голос Агаты звучал растерянно. Ей казалось, что она попала в какую-то параллельную реальность. Ту реальность, которой просто не могло быть. Точнее, так она чувствовала себя вот уже почти два месяца, и всё, что ей ещё хоть как-то позволяло держаться — корни. Мама и папа, к которым можно было прибежать, когда плохо, лечь тихонько им на колени, как в детстве, обнять. Неизменные, как время, как окружающие пейзажи, мама и папа… А теперь и они, как перекати-поле, сорвались куда-то.

— Ну, зачем ещё и тебя пугать да расстраивать?

— И правда. Мы же чужие люди!

— Не чужие! В том-то и дело. Перестань себя накручивать, Агатик. Успокойся. Мы всего-то в Берлин.

— По нынешней жизни с таким же успехом вы могли и на Марс податься!

— Ты преувеличиваешь. Долгосрочная виза у тебя есть. Да, на дорогу уйдёт чуть больше времени, но это не критично.

— Не критично, — Агата опустилась на стул, пригладила наэлектризовавшиеся от скопившегося напряжения волосы. Каждый раз, как только ей начинало казаться, что она нащупала какую-никакую почву под ногами, Агату вновь вышвыривало в невесомость. У неё не было понимания, как ей теперь держаться. И за счёт чего.