– Я была еще моложе тебя, Генриетта, подумай только об этом! Впрочем, он был перепуган не меньше меня, потому что был еще более , робким. А вскоре мы научились любить друг друга. А потом он умер от этого ужасного сифилиса. Какое это было потрясение для меня, Генриетта! Больше, чем что-либо другое в мире! Я лишилась возможности давать приют братьям, как делала до сих пор, более того, я потеряла мужа и защитника, отца моего маленького Вильгельма Голландского.

Генриетта плакала над горестями сестры, но гораздо чаще она имела возможность наслаждаться ее шутками и смехом.

Что ни день для Мэри устраивались празднества. Через два дня по ее приезду бал в честь нее дал даже юный Филипп. Бал был назначен в Саль-де-Гард, и Филипп лично следил за тем, чтобы освещение было наилучшим. В пышно украшенном зале король Людовик открыл бал танцем с Генриеттой. Мэри не могла танцевать, поскольку этикет, тщательно соблюдаемый Анной Австрийской, запрещал вдовам танцевать на официальных балах, только на вечеринках частного характера.

Людовик специально для нее поставил балет по мотивам сюжета о Психее, и никогда, по утверждению двора, король не танцевал с большим совершенством. Канцлер Сегье также дал в честь нее праздник, и галереи, которые дели в большую залу, были освещены тремястами факелами. Даже мадемуазель, отлученная от двора, пригласила принцессу Саранскую в свою загородную резиденцию в Шайо, где попыталась всех удивить великолепием приема. Украшенная бриллиантами, мадемуазель была блистательна.

– О, Генриетта, – сказала она кузине, – какая же ты худенькая. Ты, наверное, устала с непривычки от всех этих развлечений. Тебе скорее всего несладко в Коломбо, Шайо и Пале-Рояле.

– Вероятно, как вам за пределами Парижа, мадемуазель.

– О, я-то умею утешать себя. У меня здесь свой двор, как ты видишь, и я слышала, что скоро меня пригласят вернуться ко двору, что я с радостью и сделаю.

– Я рада за вас, мадемуазель, – сказала Генриетта. – Я понимаю, как это несладко, ощущать на себе неудовольствие короля.

– Не короля, а его матери. Какие бриллианты у твоей сестры! Они дадут сто очков вперед всему, что я до сих пор видела. Да, Генриетта, мне нужно кое-что сказать вам. Вам не следует идти на ужин впереди меня, мне принадлежит первенство перед вами.

– Моя мать говорит иначе, и вы не можете не знать, как важно соблюдать очередность в процессии.

– В былые времена короли Шотландии уступали место королям Франции. Ваш брат, имей он корону, был бы королем шотландцев, не так ли?

– И англичан, мадемуазель.

– Моя дорогая Генриетта, вам действительно следует уступить мне право идти на ужин впереди вас.

– Мать никогда не позволила бы мне этого. Так же, как и королева Анна.

Мадемуазель недовольно скривилась.

– Какая ерунда, – сказала она. – Сколько шума из-за сущих пустяков. Королева придаст слишком большое значение этому вопросу. Ладно, посмотрим, чья возьмет. Заметьте, что я бы совсем иначе смотрела на этот вопрос, будь ваш брат фактическим королем.

– Для французского двора он остается королем.

– В последнее время я начала в этом сомневаться. Но хватит об этом. Веселитесь, Генриетта. Мое бедное дитя, вы, вероятно, околдованы этим празднеством. Вам ведь приходится бывать только на частных приемах в Лувре, так ведь?

Мадемуазель оставила Генриетту и вернулась к обязанностям хозяйки.

– Как вам нравится французский двор, мадам?

– Я влюблена во французский двор, – ответила Мэри.

– Он очень отличается от голландского, не правда ли?

– О, разумеется! Возможно, по этой причине я так страстно влюбилась в него.

– Вам не нравится голландский двор?

– Поделюсь с вами своей мечтой, мадемуазель: как только мой брат восстановит свой трон, я перееду жить к нему.

– Ага! И когда же это произойдет?

– Каждую ночь я молю Бога, чтобы это произошло как можно скорее, – сказала Мэри страстно.

– Вы полагаете, что уживетесь с Чарлзом?

– С Чарлзом сможет ужиться любая женщина. В повседневной жизни он очень добросердечный человек.

Генриетта-Мария уловила, что речь идет о сыне, и глаза ее азартно вспыхнули. Мадемуазель, даже находясь в опале, все еще оставалась богатейшей наследницей Европы, а бедняга Чарлз так нуждался в деньгах!

– Ах, – сказала она, – я слышу, вы говорите о бедном короле Англии? Так вы хотите узнать, как у него дела, мадемуазель?

– Ваше величество читает мои мысли, – с холодной усмешкой сказала мадемуазель.

– Он, бедный дурачок, не перестает любить вас, – сказала Генриетта-Мария.

– Но он же истинный мудрец, – сказала мадемуазель, – поскольку не мешает чувству, о котором вы сказали, затмить его интерес к остальным женщинам.

– Он просил меня передать, что сожалеет об обстоятельствах, которые помешали ему перед отъездом из Франции попрощаться с вами. Эх, мадемуазель, если бы вы были замужем, вы бы давно стали хозяйкой собственной судьбы.