— Ты это брось, — пригрозил Бучила. — Даже если там и вправду дите, мы не откроем, пусть его хоть живьем сожрут на наших глазах. Выбирай Иона, один мертвец или четверо.

Плач превратился в жалостливое поскуливание. Иона всхлипнул, забился в угол и прикрыл уши руками. Худые плечи монаха тряслись в беззвучном рыдании. Скулеж перешел в обиженное всхлипывание избалованного ребенка, не получившего заветную сласть. У Руха противно заурчало в желудке, перед глазами стояла отвратительная картина: хныкающая тварь прикинувшаяся ребенком, хватает жертву, впиваясь сотнями пустотелых иголок, пульсирует и сокращается, жадно всасывая разжиженные мясо, внутренности и кровь. Всхлипывание переросло в низкий, горловой вой, исполненный разочарования, ненависти и лютой тоски, вой твари родившейся там, где властвует первородная тьма и демоны пожирают друг друга среди праха и древних костей. Вой резко оборвался и Рух перехватил поудобней внезапно потяжелевший тесак. Иона держался за распятие на груди, как за единственное спасение. Так утопающий хватается за всякий проплывающий мусор, вместо того чтобы успокоиться и лечь на воде.

— Давай больше свеч. Нужен свет! — приказал Рух. Это бы ровным счетом ничего не дало, но монаха было необходимо чем-то занять, пока страх не сожрал его изнутри.

Иона, весь побелевший, издерганный, бросился исполнять путаясь в рясе. Рух осторожно подошел к двери, слушая легкое потрескивание, шелест и чмоканье. Все стихло и через мгновение дверь сотряс сильный удар, засов выдержал, створки чуть разошлись и захлопнулись, пахнув сырым подвалом и застаревшим гнильем. Снаружи было тихо. Затаилась подлая мразь?

— Заступа! — подскочил Иона с перекошенной от ужаса мордой. — Там… там…, — монах захлебнулся тыча в противоположную стену.

Бучила тут же забыл о хнычущей твари на улице. Бревна стены подсветились слабым синим сиянием, такое исходит от плесневелых грибов. Свечение росло на глазах, мертвенные отсветы расползались по дереву, пожирая лики святых и выпуская дымные щупальца, сухими языками облизывающими темноту. Порыв ледяного сквозняка едва не потушил свечи, по углам заметались тощие, злобные тени. «А говорят первая ночь самая легкая», — с горечью подумал Бучила. В замогильном свечении просматривалась изломанная, костлявая фигура, из стены вышла скрюченная лапа и в церковь, с заметным усилием протиснулся… призрак монаха Антония.

У Руха, от нервенного перенапряжения подкосились ноги. Антоний с натугой выползал из стены.

— Заступа, Заступа! — позвал Иона и видя, что упырь не реагирует, убежал в темноту.

— Доброй ночи, — Антоний робко улыбнулся. — Простите, без стука… фхр…, рхр…

Подскочивший Иона, с налитыми кровью глазами выплеснул чашу. Промахнулся порядком, Антоний успел отдернуться и поток хлестнул его ниже пояса, там где мерцающая фигура расплывалась, вихрясь в темноте. Зашипело, Антоний начал расползаться на рваные лоскутья, шугнулся обратно, но сил пройти церковную стену уже не хватило.

— Святая вода? — со знанием дела поинтересовался Рух. — Развне так встречают гостей?

Иона поперхнулся, явно не понимая, почему драный Заступа ничего не предпринимает против зловредного призрака и швырнул в Антония чашей. Тот вскрикнул и неловко увернулся, черпая руками прожженную плоть. Чаша ударилась в стену и бренча укатилась во тьму.

— Ну буде-буде, давай не буянь, — Рух встал между ними.

— Ты мне не указчик! — взвизгнул Иона, собираясь схватить рогатый подсвечник.

— Дружок это мой, Антонием знать, — пояснил Бучила. — Между прочим из вашей братии, из попов. — повернулся к призраку и успокоил. — Не боись, он больше не будет.

— Осквернили храм Божий, — ахнул Иона. — Ведь знал, доподлинно знал, связаться с тобой, Заступа все одно что душу продать.

— Ты к Лукерье ступай, — мягко ответил упырь. — Проверь как она, заодно и охолонешь.

Иона спохватился, собирался уже уйти, но вернулся, пристально всмотрелся в Антония и прошептал:

— А ведь узнал я его! В прошлом году Пасхальную отслужил, собирался храм закрывать, гляжу, умертвие вылезло и по церкви плывет. Страху вытерпел, а нечистого шуганул.

— Никакой не нечистый я, — обиделся Антоний, прорехи от святой воды затянулись. — Душа неприкаянная. Молиться о спасении в храм прихожу, разве нельзя?

— Никем не запрещено, — поддержал друга Бучила. — На твоем месте, поп, я бы эту историю на всю Русь раструбил. Мол у Ионы даже призраки бесприютные на молитву идут.

— Язык у тебя помело, — Иона перекрестился и ушел к Лукерье.

— Ты тоже хорош, — попенял Рух привидению. — Зачем в церковь полез? Не мог подождать?

— У меня срочные вести! А этот… меня…

— Вызнал? — жадно перебил Рух.

— Маненько.

— Ну не томи.

— Мертвые шепчут — объявился нечистый, силы невиданной, дите и забрал.

— Пошто?

— Он не докладывал. Бояться его и нелюдь и мертвяки, всех запугал укрывается в Гиблом лесу, а где не знает никто и выяснять не намерены.

— Лешаки в сговоре с ним?

— Того не ведаю, — развел полупрозрачными руками Антоний. — Проку ему от лешаков, как от козла молока. Они на морды страшные, а зла-то в них нет, лес берегут по обычаям и вере своим, дубам старым молятся, в них же после смерти и обращаются. А у нечистого забота одна — род людской изводить.

— Оно может и верно, меньше людей — меньше проблем? — невесело оскалился Рух.