Шрифт:
Виктория стоит перед зеркалом и роется у себя в сумочке...
Финал должен грянуть с минуты на минуту.
"Да, чуть не забыла, - мысленно суфлирую я.
– Забери за-яв-ле-ние!"
(Никакой реакции.)
"Забери за-яв-ле-ние!"
(Опять никакой реакции.)
"Заявление забери!" - мысленно рявкаю я.
(Черт, совсем охрип! Мысленно.)
– Это тебе, - неожиданно говорит Виктория и протягивает небольшой пакет, перевязанный шелковой лентой.
– Поздравляю!
"Ах, да! Сегодня же 23 февраля. День Советской Армии."
– Только, пожалуйста, разверни его, когда я уйду, - добавляет она и направляется к двери.
"Однако..."
Я возвращаюсь в комнату. Сажусь на постель - недавнее поле брани...
На полу "сусанинцы" режутся в карты. В углу дымит чубуком шляхта, пустив его по кругу...
Неутомимый Мак-Дауэлл пользует на экране очередную жертву...
У меня в руках пакет, перевязанный шелковой лентой. Обычно на 23 февраля Виктория дарит мне носовые платки. (Надеюсь, без намека.) Это наша традиция, и мы ее храним. Кажется, и на этот раз Виктория не изменила себе. Я бросаю пакет на стол, но промахиваюсь. Пакет улетает аж за батарею.
"Ладно, завтра достану."
Один из шляхтичей, с хищным, загнутым крючком носом, выпустив мне дым в лицо, насмешливо интересуется:
– Чем пан не доволен?
"Нет, старик, все нормально..."
Все нормально.
9.
Я стою в очереди в буфете и изучаю его скудный ассортимент, когда туда заглядывает Юлия.
– Ты где свою подружку потеряла?
– интересуюсь я.
– Инга заболела.
– Что-то серьезное?
– Нет, ангина.
Прекрасно! Нет, то, что Инга заболела, это, конечно, плохо. Прекрасно, что мне предоставлена возможность доказать, что мои слова никогда не расходятся с делом. Как там у меня? "Когда они будут болеть, я буду ходить в аптеку?" Вот, и иди!
В центральном гастрономе я покупаю трехлитровую банку абрикосового сока, килограмм лимонов, конфеты и, остановив такси, еду к Инге домой.
Дверь мне открывает невысокая миловидная женщина - мать Инги.
В руке у нее книга.
"Советский народ - самый читающий народ в мире", - мысленно рапортую я.
Инга уже в прихожей. На ней джинсы, "ковбойка" навыпуск. Шея обмотана шерстяным платком.
Удивление на ее лице уступает место восторгу.
– Я сейчас!
– кивает она и шмыгает в свою комнату.
– Раздевайтесь, - улыбаясь, говорит мамаша.
"Мамаша, ничего, что я вас так - по-простому? По-солдатски?" - мысленно интересуюсь я.
Мамаша достает из рундука шлепанцы каких-то невероятных размеров.
"У вас в роду слоновой болезнью никто не страдал?" - едва не слетает у меня с языка.
Отсутствие в доме мужчины я определяю сразу. Как? Шут его знает! Возможно, по цвету обоев...
– На улице холодно?
– спрашивает мамаша.
Все это время улыбка не сходит с ее лица.
Ну, как же! Жених пришел.
"Мамаша, эх, мамаша! Чему радуетесь?
– ворчу я про себя.
– К вашей дочке пришел ... (ладно, не будем уточнять кто), который ей, можно сказать, в отцы годится. Тут, мамаша, плакать надо!"
Честно говоря, ее улыбка уже начинает меня раздражать. Прямо не мамаша, а какой-то скалозуб в юбке. Что бы такое придумать, чтобы ей сразу взгрустнулось?
"Вариант первый".
Утро. Я в семейных трусах выхожу из комнаты Инги и сталкиваюсь с мамашей...
"Улыбается? Ладно, тогда вариант второй".
Утро. Инга и мамаша копошатся на кухне. Инга моет посуду. Я подхожу к Инге и пристаиваюсь к ней сзади...
"Опять улыбается? Прекрасно! Делаем рокировку."
Мамаша моет посуду, Инга хлопочет у плиты. Я подхожу к мамаше и пристраиваюсь теперь уже к ней...
"Что, снова улыбается? Теперь уже обе улыбаются? Ну, знаете, я вижу в этом доме мужчинам разрешено буквально все".
Тогда так. Инга и мамаша на кухне. Мы с Викторией вваливаемся в прихожую. Естественно, подшофе.
Я (громогласно):
– А ну, курицы, живо на шухер!
(Я загибаю Виктории салазки и пристраиваюсь сзади).
И н г а и м а м а ш а (в один голос):
– Что-о-о-о?!
– На улице холодно?
– спрашивает меня мамаша.
(А она - дипломат!)
– Сейчас уже потеплело!
Инга влетает в прихожую. Я протягиваю ей пакет с дарами:
– Вот, лечись!
Инга заглядывает в пакет и от восторга теряет дар речи.
"Бедный ребенок! Совсем не избалован подарками".