Инга мчится на кухню, оставляет там пакет и так же, вприпрыжку, возвращается в прихожую. Мы расходимся по комнатам. Мамаша (с книжкой) - в свою, мы (с Ингой) - в свою. Вернее, в ее.

Как только мы остаемся одни, Инга бросается мне на шею. Я теряю равновесие и падаю на диван. Оседлав меня, Инга скороговоркой шепчет

мне в ухо:

– Милый, дорогой, любимый!..

"А где "единственный"?
– мысленно привередничаю я.
– У Асановой был еще "единственный"!"

– ...я знала, я просто чувствовала, что ты придешь!..

Инга запускает руку мне в п о д б р ю ш ь е (очень люблю это слово) и начинает расстегивать мой ремень...

– Ты сошла с ума, - теперь уже шепчу я.
– Мама войдет.

– Не войдет, - со знанием дела шепчет Инга.

Она перекатывается на спину и начинает стаскивать с себя джинсы...

Все - джинсы на полу! Теперь моя очередь.

Я дышу ей в затылок, сдавливая в ладонях два упругих мячика...

"Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик..."

(Сгораю от стыда, но иных ассоциаций слово "мячик" у меня не вызывает.)

Скрежет диванных пружин наверняка слышен во всем микрорайоне. У подъезда уже толпятся люди. Стоят, задрав головы. Пытаются выяснить, из какого окна он доносится...

"Бедная мама!"

Бедная мама.

Что она чувствует в этот момент?

"Как все же хорошо, что у меня нет дочери!"

Я сижу на диване. Инга еще в ванной. Мне не остается ничего другого как разглядывать ее комнату.

Старый диван, старый письменный стол, старый секретер...

Вся мебель разной масти. По ней как по вехам можно судить о главных этапах в жизни семьи. "В этом году мы купим диван. В следующем - секретер.

А еще через два года - хо-ло-диль-ник!"

За стекло секретера - фотография Высоцкого. Та, где он с гитарой.

А что, если мне сменить фамилию? Взять девичью фамилию бабки и умотать в Польшу. В Россию стану приезжать только летом, в отпуск. Знакомые будут останавливать меня на улице и спрашивать:

– Ну, как там у вас, в Польше?

А я буду всем отвечать:

– А там тот пан, у кого больше!

Инга возвращается в комнату. Забирается на диван. Рукой проводит по моим волосам...

Я начинаю корчить рожи. "А ля Муссолини".

– Перестань!
– строго говорит она.

Какая прелесть! Сестрица Аленушка и братец Иванушка. "Перестань!" говорит Аленушка не в меру расшалившемуся братцу.

– Хочешь посмотреть мои фотографии?
– неожиданно спрашивает Инга.

(Фотоаппарат висит на стене рядом с ковром).

"Валяй", - соглашаюсь я.

Инга ставит стул и достает с шифоньера тяжелый плюшевый альбом.

Я раскрываю альбом, Инга присаживается на спинку дивана.

– Слушай!
– спохватывается она.
– Ты, наверное, голоден?

"Не то слово!"

Инга устремляется на кухню.

Я медленно перелистываю страницы с фотографиями...

Инга в детстве. Инга в раннем детстве. Инга опять в детстве...

А тут Инга с матерью... А мамаша в молодости была очень даже ничего! Кого она мне напоминает? Вспомнил! Анук Аме. Был такой фильм "Мужчина и

женщина".

А вот...

Не знаю, почему мое внимание привлек этот пакет из черной светонепроницаемой бумаги. Пакет плотно набит фотографиями. Я долго вожусь, чтобы извлечь их наружу...

"Свершилось!"

На фотографии двое. Инга и Вольдемар. Оба в постели. Я вижу все как на экране.

...Инга ставит аппарат на автоспуск и запрыгивает в постель. Вон даже секретер угодил в кадр...

Так вот откуда такая уверенность: "Не войдет!"

(Помните?

Я:

– Ты с ума сошла! Мама войдет...

Инга (с абсолютной уверенностью):

– Не войдет.)

"Неак-к-к-к-уратно, друзья! Неаккуратно".

10.

В институте царит радостное возбуждение. Все обсуждают одну и ту же фотографию, которую какой-то шутник пришпилил к Доске объявлений. Реакция:

иронично-насмешливая.

"Хорошо еще, что они не додумались демонстрировать свои гениталии", легко угадывается в контексте.

Кстати, это идея! Как она раньше не пришла мне в голову.