На берегу развели костер. Не говоря, что приятно в сырой туман посидеть у огонька, была и другая, вовсе основательная причина. Баржевой с хвостовой двухсотки, хромой и молчаливый мужик, которого за угрюмость и не по годам длинную бороду все звали на стариковский лад Митричем, добыл на блесну молодого таймешонка, килограммов на пять.

Все оживились, когда Митрич принес рыбину и положил на траву у костра со словами:

— Вот как сгодился!

Таймешонок, только что вытащенный из воды, где он гулял на надежном кукане, бил хвостом по траве и судорожно заглатывал воздух. На широкой его спинке, покрытой мелкой темно-сизой чешуей, светлыми бликами отражалось пламя костра.

— Хорош жигаленок! — сказал Степан Корнеич.

Гриша достал из ножен подвешенный к бедру длинный якутский нож и пошел к воде потрошить тайменя.

— Смотри не упусти! — крикнул вдогонку Алексей.

— А то самого в котел! — добавил Роман.

Сеня сбегал за топором, вырубил в тальнике две рогулины и стал налаживать таган. Варька, присев на корточки, чистила картошку.

Когда уха сказалась готовой терпким и по-особому пряным запахом, Степан Корнеич, хитро прищурясь, посмотрел на Алексея и выразительно крякнул.

Алексей понял и распорядился Варьке:

— Принеси по сто!

Чарку выпили за Митрича, добывшего добрую рыбку, за Варьку, изготовившую вкусную уху, и за хорошего начальника, уважившего работяг.

— Хороший по две подает! — возразил заметно повеселевший Гриша.

Алексей решил быть безусловно хорошим и поманил было Варьку, но Степан Корнеич остановил его:

— Однако, скоро развиднеет. А опосля второй вас не добудишься.

Гриша заметно огорчился, но Роман решительно поддержал старика:

— Доживем, и по третьей поднесут. А пока в самый раз.

— Для аппетиту! — жалобно протянул Гриша.

— То-то у тебя его не хватает.

Аппетита хватило. Впрочем, и ухи тоже.

— Наелся, как дурак на поминках, — сказал Роман, с трудом опрастывая вторую миску. — В следующий раз, Митрич, такого крупного не лови!

Варька унесла посуду. Мужики закурили. Степан Корнеич отсылал всех отдыхать, но никому не хотелось уходить от костра.

— Пожить бы так привольно хоть недельку, другую… — мечтательно произнес Гриша.

Он растянулся навзничь на траве, раскинув руки и ноги. Рыжая щетина на его худом длинном лице стала совершенно огненной.

— Так нет, — продолжал Гриша, — все торопимся, все куда-то спешим. Все выполняем, перевыполняем. Все скорей, скорей, срочно, досрочно… И так всю жизнь, пешком на ероплане!.. Я вот пятый год работаю, ни разу летом отпуска не дали…

— Тебе одному, что ли? — флегматично заметил Сеня, подгребая в костер рассыпавшиеся головешки. — Где работаем? На водном транспорте.

Гриша рывком поднялся и сел, скрестив под себя ноги.

— Не учи ты меня. Сам грамотный. Ну и что, на водном транспорте? Я, может, тоже хочу летом в белых штанах по Кавказам гулять! Или на водном транспорте, значит, мне всю жизнь не видать красивой жизни!

— Что ты понимаешь в жизни, сосунок! — глухо и строго произнес Митрич, сидевший поодаль с цигаркой в руке.

Все обернулись к нему. Если бы давеча таймень, принесенный им, заговорил вдруг, наверно, удивились бы меньше.

— Что ты понимаешь в жизни? — повторил Митрич, уставясь на опешившего парня тяжелым и гневным взглядом. — Ты на готовое пришел. Тебя жареный петух в ж. . . не клевал… Вот я тебе расскажу… про красивую жизнь…

Он не заметил, как сломал цигарку, долго вертел другую трясущимися пальцами, прикурил от тлеющей головешки, затянулся несколько раз и заговорил:

— Вот, после войны вскорости, линию высоковольтную тянули через тайгу. Провода навешивали. Торопились к Октябрьской ток пустить по проводам. Трасса тяжелая: как низина, как топь. Гнус, мошка — свету белого не видать. Морды у всех распухли — глядеть страшно. Спать ляжешь — не уснешь, все тело зудит, ровно в крапиву улегся… Где по сухому, куда ни шло. Зацепил трактором всю связку проводов — и волочи от опоры к опоре. А через болото сам, заместо трактора, по одному проводу вытягиваешь. Обвяжут тебя веревкой для страховки — и пошел. Вода в зыбуне холодная, пока перебредешь, кишки к хребтине пристынут… Пятеро нас было в бригаде. Четверо, вот, выдюжили, а брательник мой меньшой вовсе застудился…

Митрич примолк, потом снова вскинул глаза на Григория и глухо закончил:

— И такой Кавказ не день, не два, а с весны до осени… И заметь, никто не заставлял, сами понимали…

Варька спросила участливо:

— А брательник-то как, долго болел?

— Умер, — сказал Митрич. — Там возле опоры и похоронили… А он, между прочим, тоже вместе мог по Кавказам в белых штанах…