Все же думаю, что переоценить ценности меня в какой-то степени подтолкнул дядя Миша. Нет-нет да и вспоминался мне тот странный взгляд, которым он смотрел на меня во время беседы о судьбе Боршая и Мирголовского.

Мне уже не показалось чудовищным и нетерпимым, когда Костовский привел на тренировку по занятиям самбо Мирголовского и Боршая. Я знал, что они переданы на поруки.

А вскоре случилась настоящая сенсация. Произошло непредвиденное. Костовский сначала вместе с Боршаем, а затем с Мирголовским задержал карманных воров с поличным. Об этом было много разговоров не только среди бригадмильцев, но и среди оперативных работников управления. Не прошло и года, как наши противники превратились в наших помощников.

И тогда у нас состоялся еще один разговор с дядей Мишей. Взглянув на меня в упор, он без всяких предисловий спросил:

— Тот наш разговор помнишь?

Я понял, что он имеет в виду разговор о судьбе Боршая и Мирголовского.

— Конечно, помню, дядя Миша. Теперь-то я понимаю, что был не прав.

— Это хорошо, что помнишь и понимаешь, — задумчиво сказал он. — Значит, сердце твое не очерствеет, а то на нашей работе со многими это бывает. Грязь и преступления. Преступления и грязь. Вот иным уже и кажется, что все люди — преступники и их место в тюрьме. В действительности каждый изолированный от общества преступник — наша победа, а перевоспитанный без изоляции — победа в десять раз важнее.

— Дядя Миша, а со мной был такой случай... — И я рассказал ему о Джаге.

— По всей видимости, ты поступил правильно. Одобряю. — Дядя Миша немного помолчал. — Вот в прошлый раз мы с тобой говорили о ВЧК, о Дзержинском. Помнишь в его биографии один случай?

— Какой?

— После раскрытия одного из контрреволюционных заговоров в Москве по приказу Феликса Эдмундовича многих офицеров, бывших заговорщиков, собрали на манеже Алексеевского училища, и Дзержинский, страстный оратор, произнес перед ними зажигательную речь. Настоящую революционную речь. Многие из заговорщиков после необходимой проверки пошли служить в Красную Армию. А ведь вопрос тогда стоял остро: о жизни и смерти нашей революции. Но люди не побоялись довериться.

— Следовательно, и мы должны доверяться.

— При определенных ситуациях, когда перед нами не закоренелые преступники, — должны, — твердо проговорил Фомин. — А теперь я хочу, чтобы ты выступил перед всеми нашими ребятами, рассказал о Дзержинском и связал историю с настоящим моментом, с задачами, стоящими перед нашей бригадой. А то порой проскальзывают у нас идеи «хватай, хватай».

— Хорошо, выступлю.

— Думаю, ты справишься.

Михаил Николаевич Фомин занимался воспитанием не только правонарушителей.

Трудный случай — можно сказать об этом деле. Но дело было не столько трудным, сколько утомительным. Порой нам обоим хотелось плюнуть на все и отправиться на Иркут искупаться. Воскресная жара казалась безжалостной. Духота стояла нестерпимая. Солнце вроде застыло на верхней точке и своими невидимыми лучами испепеляло все живое в городе. И город почти сдался. Мягкий, как воск, асфальт был испорчен острыми женскими каблучками. Но следы были редкими. Почти все жители покинули город, они были на озерах, в лесу. Даже в городских парках не было прохлады.

А мы с Костовским, как проклятые, как привязанные, уже третий час не выпускали из виду незнакомца в светлом, хорошо сшитом костюме. Мы были твердо убеждены, что это карманный вор, и не простой, а вор высокой квалификации. Наткнулись на него в главунивермаге. На первый взгляд он ничем особым не выделялся среди других редких покупателей: так же, как и они, толкался у прилавков, переходил от одного отдела к другому и не предпринимал каких-либо активных действий, характерных для поведения карманников. Но по тому, как равнодушно он скользил взглядом по витринам и внимательно приглядывался к людям, мы поняли, что это не обычный покупатель. Минут двадцать мы еще предполагали, что это праздношатающийся, убивающий свое время человек. Но затем мы разобрались, что его не интересуют ни лица людей, ни стройные фигурки модниц, ни их красивые ножки. Он не оглядывал их с интересом, как это делают иные праздношатающиеся. Его цепляющийся взгляд устойчиво с завидным постоянством ощупывал одежду мужчин и сумочки женщин.

На исходе третьего часа наших бесплодных наблюдений он неожиданно зашел в сберегательную кассу.

— Может, бросим? — предложил я Костовскому, изнемогая от тридцатиградусной жары на расплавленном асфальте, удушливые пары которого неприятно щекотали ноздри.

— Вон иди на ту сторону, в тенечек, — коротко бросил он мне в ответ, а сам скользнул в вертящиеся двери вслед за незнакомцем.

С покорностью нашей незавидной судьбе я перешел улицу и уселся за столик в открытом летнем кафе, расположенном под высокими раскидистыми тополями. Через светлые широкие окна сберегательной кассы мне было хорошо видно, что незнакомец устроился в конце короткой очереди, а Костовский примостился в сторонке у стойки и начал что-то писать, по всей видимости имитируя заполнение какого-то сберкассового документа.

Очередь в сберкассе двигалась с неторопливостью черепахи. Минут через пятнадцать за незнакомцем пристроились еще три человека, из них последним был Костовский: он стоял, держа напоказ в руке какие-то бумаги.

«Наверное, мы ошиблись», — подумал я, жалея напрасно потерянное время. Иркутские карманники в сберкассы, где обычно не создается толчеи, не заходили.

Но что это? Наш подопечный вдруг покинул очередь и широкими шагами направился к выходу: впереди него, опираясь на трость, неторопливо двигался невысокий старик. На минуту они пропали из поля зрения, скрывшись за стеной помещения, а затем почти одновременно возникли в дверях на выходе. Старичок приостановился на тротуаре, тщательно, на все пуговицы, застегнул черный старомодный двубортный пиджак, похлопал себя по груди и с недоумением стал оглядываться по сторонам. Яркие лучи солнца четко высветили удивленное, изрезанное глубокими морщинами лицо. А наш незнакомец тем временем быстро удалялся в сторону автобусной остановки. Проследив за ним взглядом, я увидел, что он миновал ее и свернул в небольшой сквер, обсаженный высокими акациями.