— Тогда попытаемся обратиться к другой, беспристрастной памяти. И объективной. К памяти металла. С сопроматом знаком?

— Не приходилось.

— А вот мне приходилось. До войны ведь я обучался в горно-металлургическом. Война помешала стать инженером. А после войны, как мало-мальски грамотного, — пошутил прокурор, — направили работать следователем. Думал, временно, но жизнь заставила кончить юридическую школу, затем ВЮЗИ. Вот временное и растянулось на всю жизнь... Это все беллетристика. Мы ушли от темы. — Петр Ефимович согнал с лица остатки улыбки. — Перейдем к существу. По деформации металлических частей автомобиля Бокова попытаемся установить его максимальную скорость в момент столкновения со столбом...

Заведующий кафедрой сопротивления материалов Н-ского политехнического института профессор Трутников провел металловедческую экспертизу и по глубине вмятин на лобовой части «ГАЗ-69» определил силу удара. С помощью математических преобразований была установлена скорость движения автомобиля, управляемого Боковым. Она составила не более 51,6 км в час. Экспертиза подтвердила показания Бокова и опровергла показания Бершадского. Теперь я без всяких колебаний и сомнений мог выносить постановление о прекращении уголовного дела в отношении директора училища механизации сельского хозяйства Александра Артемьевича Бокова.

Оставался завершающий разговор с Бершадским. Предстояло разобраться в причинах его поведения. Может ли человек предчувствовать грозящую опасность, предстоящие неприятности? Глядя на Бершадского, можно было положительно ответить на этот вопрос. Он был так же элегантен и слегка высокомерен, но теперь в выражении лица что-то неуловимо изменилось, во всем облике не проглядывало и капельки торжества. Скорее, он был насторожен, весь как-то натянут. Двигался скованно и опасливо, вроде со всех сторон его окружали окрашенные стены и он боялся вымазаться в свежей краске. Аккуратно примостившись на краешке стула, упорно избегал моего взгляда. Я же решил не играть в кошки-мышки и сразу заявил, что он уличен в даче ложных показаний.

— В даче чего? — переспросил Юлиан Степанович, смешно вытянув шею.

Улыбка медленно сходила с его губ. По всему было видно, что он сразу же понял суть происходящего, но пытался как-то оттянуть разговор и выиграть время. Я же молчал и вынудил его продолжить.

— Не может этого быть, — вконец растерялся Бершадский, облизывая пересохшие тонкие губы. — Не может этого быть, — повторял он едва слышно. Тонкая кадыкастая шея как-то странно дернулась. Юлиан Степанович вроде бы поперхнулся. Я налил стакан воды. Когда он немного успокоился, мы продолжили наш нелегкий разговор.

— Ознакомьтесь с заключением металловедческой экспертизы...

— Да, против науки не попрешь, — обреченно согласился Бершадский. Листки в его руке мелко подрагивали. — Везет же этому Сашке. Всегда был баловнем судьбы.

— Сейчас речь не о Бокове, а о вас. Признаете, что дали следствию заведомо ложные показания?

— Ничего не остается делать, — с глубоким вздохом согласился Юлиан Степанович.

Тщательно проработанный план рухнул. Рухнул неожиданно. А как нетерпеливо он ожидал, что Боков окажется на скамье подсудимых! Он просто горел нетерпением. И все напрасно. Напрасны бессонные ночи, проведенные в ожидании предстоящего торжества. Напрасна вся его хитрость, изворотливость. Боков опять оказался прав, как был прав всегда в жизни. От этой мысли тошнота появилась в груди, кровь звонко застучала в ушах, и Бершадский уже не мог контролировать себя.

— Ненавижу! — неожиданно громко выкрикнул он, прижав правую руку к горлу. Этот жест его немного успокоил, но остановиться он уже не смог. — Я ненавидел его почему-то с первых дней знакомства. Все давалось ему легко. С любыми трудностями он справлялся. А я вот почему-то не мог. Не получалось. Я завидовал ему, хотя завидовать вроде было нечему и встречались мы довольно редко. Я завидовал, как легко, без видимых усилий, он решает все хозяйственные вопросы... Когда стали работать вместе, зависть мешала мне справляться с обязанностями главного агронома. Зависть переросла в мстительность. Дни и ночи я думал, как бы насолить Бокову, когда меня освободили от обязанностей главного агронома. Мне казалось, что я буду жить легче, по-другому, если насолю ему, если у Бокова будут неприятности. Но он, назло мне, переносил любые неприятности с непробиваемой легкостью, с невозмутимостью сфинкса. Все же удача, казалось мне, пришла прямо в руки. Он должен был сесть на скамью подсудимых...

— Какая же это удача? — Я не выдержал и не мог скрыть своего изумления. — Пострадала ваша жена, пострадал Боков, государству причинен материальный ущерб.

— Ненавижу! Я его ненавижу! — Бершадский не слушал меня. Ненависть заглушила все другие мысли и чувства, в настоящее мгновение она уничтожила даже остатки здравого смысла, остатки самосохранения, присущего человеку. Неподдельные слезы катились по его тщательно выбритым щекам. Теперь я верил в существование лютой ненависти.

Протокол допроса он подписал без малейших замечаний.

Память металла оказалась надежнее мстительности человека. Не Боков, а Бершадский стал обвиняемым и привлекался к уголовной ответственности за дачу следствию заведомо ложных показаний. Обвинительный приговор суда остался без обжалования.

— Самоубийство, — сказал участковый Шалимов. — Я уже опросил соседей и управдома. Демин давно говорил, что покончит с собой.

Труп лежал навзничь на железной кровати. В посиневших пальцах правой руки, откинутой в сторону, был зажат кухонный нож с длинным односторонним лезвием. В левой части груди алела небольшая продолговатая рана. Ни следов борьбы, ни следов самообороны. Все свидетельствовало о том, что человек добровольно свел счеты с жизнью.