Кроме барахолки, походили и по колхозному рынку. Борис купил сыну яблоки, жене воздушную кукурузу и мы поехали по домам.

Дома случилась неприятная сцена. Мама была на нервах, стала меня ругать за что-то незначительное. Я ей резко ответил. И своим ответом довёл её до слёз. Мама не просто заплакала, а разрыдалась.

После смерти отца она беспричинно нет-нет, да расплачется. А тут ещё я со своим норовом. Случилась ссора на пустом месте, за которую мне стыдно.

Я переношу мамины слёзы очень болезненно. Старался отвлечься, стал читать «Братьев Карамазовых», затем Рубцова. Перешёл на БСЭ и всё напрасно. Сердце ноет и болит. Смотрел фильм «Лурих на арене», следом за картиной передача «Взгляд». О снежном человеке заявили окончательно и бесповоротно: «Он существует и живёт на Алтае». Показывали рисунки очевидцев и мутные кадры кинохроники.

Утром мама разбудила в одиннадцать часов. «Утренняя почта» началась не в одиннадцать, а в десять минут двенадцатого, но ждал я её не напрасно. Повторили передачу «До и после завтра». Пародировали всё, что только есть смешного и пошлого на телевидении. После «Утренней почты» звонил Женька, мы встретились на «Рижской».

Я, Игорь и Женька бродили по барахолке. Больше смотрели и подкреплялись сладостями. Запомнился продавец марионетки, он продавал страуса на ниточках и приговаривал: «Летает, плавает, просит прощенья. Ходит реликтовой, всеми забытой, пьяной походкой». Все с удовольствием смотрели, слушали, но никто не покупал его страуса.

С Женькой и Володей ходили в клуб ЗВИ на картину Федерико Феллини «Джинджер и Фред». После картины мы с Женькой поехали в кинотеатр «Зарядье», на фильм «Близнец» с Пьером Ришаром. Кроме нас с Женькой комедию смотрел Игорь с невестой.

После фильма мы полюбовались на смену караула у мавзолея и прогулялись по вечерней Москве. Какая же красивая Красная площадь была сегодня! Сухой снег валил хлопьями, прожектора освещали полнеба. Кремлёвские стены меня просто очаровали.

Приехали гости из Донецка. Двоюродный брат, Саня Томах.

На Лабораторный корпус ходили вчетвером. Толя, Коля, я и Борис. Бориса оставили в машинном, втроём мудрили вокруг лифта. Сказать точнее, мудрили Толя с Колей, я сидел на батарее и дремал.

В результате Толя с Колей, так ничего и не сделали, они только спирт пьют хорошо, закрыли дверь шахты и поднялись в машинное. Там нашли спящего Бориса. Его разморило, он и заснул.

Ходили с Толей к Николаю Ивановичу, поздравляли тех, кому с первого декабря увеличена зарплата. Поздравляли Строганову. Николай Иванович попросил меня задержаться и пожаловался на Ломакина. «Он хоть и не комсомолец, но молодой парень и работает рядом с тобой. „Пропесочь“ его, Андрей». Я и «пропесочил». Юра, обиженный таким к нему отношением, побежал к Николаю Ивановичу. Он не привык ещё к заспинным разговорам. После чего пил с Толей и Колей и, не переставая, жаловался на дрянное руководство.

После работы Борис звал к себе, но я отказался. Приглашал он потому, что я пожаловался на жизнь. Поехал я к Игорю, застал его дома. Игорь любит сидеть дома, он закоренелый домосед. Я с ним занялся гитарой. Точнее сказать, гитарной азбукой. Наконец, перед моими глазами то, что никак я не мог узнать ни от Володи, ни от Игоря. Ноты, миноры, мажоры, септаккорды. Я забрал книжицу.

Попил чая с печеньем, взял томик Тургенева и отправился домой. Игорь проводил меня до остановки.

Вернувшись в воскресенье поздно вечером, я принял спящего в родительской комнате человека за двоюродного брата. Но как выяснилось, приехал Василий Корнеевич, родной брат покойного отца. Сегодня дядя Вася улетел в Норильск к дочке.

Я надел отцовское драповое пальто с каракулевым воротником и в нём пошёл на работу. С утра звонил Тане. Сказал в трубку: «Звонит Гарный», — «Я узнала», — милым, любящим голосом ответила Таня. Я не удержался и засмеялся в ответ счастливым смехом влюблённого. Договорились, что я приду к ней в пятнадцать тридцать.

Пришёл, но её не оказалось на месте, она была в райкоме. Вернулась чуть позже, но я к ней уже не заходил. На работе опять пьянка, Толя и Коля в свинском облике. Валерка Кулямин пытался со мной заговорить, но я уклонился. Надоели диспуты и пустословие.

«Королеве» всенародно поклонился. Она не обиделась и ласково со мной поздоровалась. До станции метро «Новые Черёмушки» ехали вместе с Борисом.

После долгого перерыва, две недели не был на занятиях, захрустели кости и затрещал позвоночник. Поговорил сегодня с ребятами. Один из них кичился тем, что ведёт театральную студию. Хотя самому учиться и учиться. Молодой Баграм стал хвастаться родственниками, «мама преподаёт в Гнесинке, папа — скульптор, брат — художник». Я не выдержал и осадил: «Не беда, были бы люди хорошие. Нужно самому становиться кем-то, а то придётся до конца дней своих только о родственниках и рассказывать». Он не обиделся на моё замечание.

После занятия возвращались домой вместе с Валерой, это наш режиссёр, учитель пантомимы. Разговаривали с ним о разном. Человек чистый, искренний, в общении приятный.

На работе купил «нагрузку». В «нагрузку» теперь дают Толстого и Аристотеля. Куда же мы катимся? К пустым, бесталанным писакам, в нагрузку даются мыслители и философы.

Сегодня я весь день «обезьянничал», кланялся в пояс, пел песни, читал стихи. А главный грех сегодняшнего дня — выпил за Колин отпуск домашнего вина двести пятьдесят грамм. От вина потянуло в сон. Толя послал меня в Институт марксизма-ленинизма, на лекцию. Я пришёл, оценил обстановку и через пять минут ушёл.