Там, за этими изумительными холмами, лежал польский городок Пулава, где заканчивалось формирование армянского легиона. Легион должен был послужить подпоркой для гитлеровцев в их «священной миссии» по «освобождению» таких вот мирных, теплых, тихих уголков земли. Пленные знали: это шоссе, лентой скользящее среди зелени, ведет их к гнусному преступлению, к измене Родине. Их хотят заставить с оружием в руках пойти против своих. Их ожидает бесславная смерть, проклятие и ненависть поколений. Даже в собственных семьях их имена будут произносить с отвращением.

Покуда их держали в лагере, мысль об этом была не столь мучительной, как теперь. Многие из пленных считали армянский легион мифом; во всяком случае почти все были преисполнены надежд на задержку с отправлением на фронт. Надежды, однако, не сбылись, а сопротивление не привело ни к чему. Земля на братской могиле, в двухстах метрах от проволочной ограды лагеря, была еще свежа.

Когда машины тронулись в путь, Гарник оглянулся на этот холм, и у него навернулись слезы. Оник снял шапку и сидел с открытой головой до тех пор, пока могила, в которой навеки успокоился Великанов, не скрылась из глаз.

Потом потянулись селения, большие и маленькие, но все одинаково приветливые и как будто совсем не затронутые войной. Но Оник, который был так влюблен в землю, в ее красоту и мощь, — Оник был равнодушен к окружающему. За те две недели, которые прошли со дня расстрела Великанова, Саядяна, Ананикяна, Филояна и двух неизвестных, он исстрадался больше, чем в любой из фашистских тюрем, где висел на волосок от смерти. Сомнения мучили его. Он не мог простить себе несправедливого отношения к человеку, последними словами которого были: «Да здравствует свобода»! Может быть, доктор нечестен? Зачем он оклеветал настоящего патриота? Сводил какие-то личные счеты? А может быть, он сам предатель?.. Оник позволил себе выдвинуть даже это тягостное предположение. Нет, не может этого быть, — Султанян не враг. Это видно хотя бы по его отношению к казни Бакенбарда. Он знал всех участников убийства, знал всех членов комитета, он мог выдать и его, Оника, и Гарника, и Арабяна, и Парваняна. Тут что-то другое. Просто доктор ошибся. Он мог спутать Филояна с кем-то другим — возможно, с однофамильцем. Жизнь сложная штука, в ней случается всякое.

Сейчас, на пути в Пулаву, у многих пленных бродила в голове мысль: уйти бы в эти зеленые леса!.. Ведь несомненно где-то за этими холмами скрываются партизаны. Не все, конечно, думали так. Были и такие, которые полностью отдали себя в руки судьбы, покорно и безропотно делали все, что им приказывали немецкие «фюреры», а больше всего были озабочены мыслью о сохранении собственной шкуры. Но единомышленники Оника, Парваняна и Гарника были людьми другой породы. Они не мыслили жизни без свободы, они помнили о советской родине и мечтали сполна расплатиться с врагом. Подпольный комитет продолжал действовать, собирая вокруг себя новые силы.

«Ни один армянин не должен с оружием в руках идти против советской родины! Изменников ждет расплата»! — эта короткая листовка подпольного комитета была известна многим.

Колонна въехала в Пулаву к полудню. Армяне были размещены в бараках, огороженных, как обычно, колючей проволокой. Новичков сразу окружили пленные, прибывшие в лагерь на несколько дней раньше и именовавшиеся теперь солдатами легиона. Одни из них были одеты во французскую военную форму, другие в немецкую.

Выпрыгнув из кузова на землю, Оник ухватил за рукав какого-то парня.

Парень был из Ленинакана, звали его Липоритом.

Оник был рад встретить земляка.

— Послушай, Липо, что это за фасон? Насколько я смыслю в истории, армяне никогда не щеголяли в таких нарядах…

— Это французская форма, — объяснил Липорит.

— Французская? Ты разве не в армянской части?

— Эту форму выдали в лагере, здесь обещают сменить на немецкую.

— А почему немецкую? Почему не национальную? Ведь Армению будем освобождать?..

Липорит растерянно оглянулся, видимо, надеясь, что кто-нибудь из стоящих поблизости поможет ему ответить на вопрос. Сам он наверняка не задумывался над этим.

Новоприбывшим было велено идти в барак. Оник настроился на веселый лад. Вокруг него столпились слушатели.

— В лагере, братцы, никак не могли подобрать на меня форму. Только вот шапку и ремень дали. А гимнастерка у меня тоже французская. Брюки, кажется, голландские. Ботинки польские. Винтовки, говорят, дадут русские. Только кричать велят по-армянски: «Да здравствует свободная Армения!»

Слушатели весело хохочут. А Оник продолжает балагурить:

— Уже прохудились мои европейские ботинки. Пойду к командиру, встану, как аист, на одну ногу. «Извините, левая у меня вышла из строя. В сторону смотрит!..»

Сопровождаемый слушателями, он двинулся к своему бараку. Навстречу ему шел армянин с капитанскими погонами на плечах.

— Почему не отдаешь честь? — заорал он.

Оник нехотя поднес руку к шапке.

— Не заметил вас, господин капитан.

— Обязан замечать!

— Слушаюсь!.. Извините, ботинок у меня дырявый. Приходится под ноги больше глядеть.

— Ты! — резко оборвал его побагровевший капитан. — Иди и поменьше болтай, а не то смотри у меня!

— Слушаюсь!..

Вечером они встретились снова. Капитан Мелик-Бабаян и немецкий лейтенант Фукс по одному вызывали новичков к себе, чтобы выяснить их военную специальность. Увидев Оника, Мелик-Бабаян решил пошутить: