– Хамза! Ты где? Выходи!
– крикнул Степан.

Хамза, не пряча нагана, вышел из-за угла.

– Ночью пришли, - устало сказал Бабушкин, - двери стали ломать... Хорошо, что два револьвера было, с одним не отбились бы...
– Он вдруг удивленно оглядел Хамзу и Соколова, словно увидел их в первый раз.
– А вы-то как здесь оказались?

– К нам в окно кто-то постучал, - глотая слова, заговорил Соколов, - я выглянул, смотрю - старик какой-то в чалме стоит.

"Чего вам, дедушка?" - спрашиваю. А он говорит: "Там председателя вашего Бабкина убивают..." Какого еще, думаю, Бабкина?.. А тут выстрелы с твоей стороны - тюк-тюк! Ну, я и понял, что на квартиру твою напали.

– А здесь ни одно окно не открылось, - горько усмехнулся Бабушкин, с тоской глядя на мертвого красноармейца.

– Запуган народ...

– Старик-то не запуганный оказался.

– У нас не стреляли.

– Уезжать надо из этого района, на вокзале жить. И вы тоже... А то прикончат поодиночке.

Вдалеке послышалось цоканье копыт. Бабушкин, Хамза и Степан быстро вошли в дом.

Цоканье становилось все сильнее и сильнее. Из-за угла медленно начала поворачивать пролетка. В ней кроме кучера сидели два франтовато одетых и, видимо, крепко подвыпивших господина.

Улица по-прежнему была пустынна.

Бабушкин вдруг резко распахнул дверь и кинулся наперерез пролетке:

– Стой!!

Кучер натянул вожжи.

– Выходите!
– направил Бабушкин револьвер на пассажиров.

– Что такое? В чем дело?
– забормотали пьяные седоки, вылезая на мостовую.
– Грабеж, что ли?.. Так бы и сказали... Но предупреждаем: денег ни копейки, только на извозчика. Все пропито.

– Встаньте к стене! Степан, приведи жену!

Соколов вошел в дом и через минуту вывел молодую женщину с ребенком на руках. У Хамзы перехватило дыхание. "Неужели эта девочка, - с ужасом подумал он, - все время, пока отец и мать отстреливались, была в этом же доме?"

– Садитесь все, - сказал Бабушкин. Он обернулся к высаженным: - За вами вернутся...

– К железнодорожным мастерским, - сказал кучеру Степан Соколов.

Жена Бабушкина сидела напротив Хамзы. Одной рукой она прижимала к себе дочку, в другой - продолжала крепко сжимать наган.

Декретом Кокандского Совдепа город был объявлен на военном положении, а железная дорога - на осадном.

Коканд разделился на две части. Одну занимали рабочие отряды и войска, оставшиеся верными Советской власти, другую - банды Эргаша и офицерские группы мухтариата.

Граница проходила по реке.

Начиная с тринадцатого февраля, в город одна за другой начали прибывать воинские части из Андижана, Скобелева, Ташкента, подчиняющиеся Совету Народных Комиссаров Туркестана.

Семнадцатого февраля автономисты запросили переговоров, которые ничего не дали.

Восемнадцатого в Коканд прибыл военный комиссар Туркестанского края Перфильев.

Девятнадцатого он предложил автономистам сложить оружие.

Мухтариат отказался.

Двадцатого февраля Перфильев отдал приказ о наступлении

на районы старого города, занятые басмачами и офицерскими группами.

Хамза и Степан Соколов, избранные к тому времени в Кокандский ревком, пошли в бой в составе первой коммунистической роты.

Садыкджан-байвачча стрелял два дня. На третью ночь он примчался в имение вместе с Кара-Капланом. У них было с собой шесть лошадей.

Все было кончено. Басмачи и офицеры еще удерживали последние кварталы старого города, но все было кончено. Надо было уходить.

– Берем только камни и золото, - захлебываясь от волнения, бормотал Садыкджан, - половина твоя... Но ты не должен оставлять меня одного, Кара, ты слышишь?

Он был грязен, оборван, лицо и руки закопчены порохом. Он весь дрожал от нетерпения, страха и еще от чего-то, чему пока не знал названия.

Кара-Каплан, закрыв один глаз, смотрел на байваччу. В последние дни он порвал с Эргашем, окончательно свихнувшимся от своего несостоявшегося ханства. Теперь он снова состоял при Садыкджане, который посулил ему богатую награду.

– Я бы сожрал чего-нибудь, - сказал Кара-Каплан, открывая глаз, - да и выпил бы...

– Сейчас, сейчас, - суетился байвачча.

Он принес несколько бутылок коньяка и блюдо вареного мяса.

– Только не пей много, Кара... Нам надо торопиться. Лучше возьмем с собой...

– До утра время есть, ночью никто не воюет...

Он налил коньяк в две большие пиалы и бросил в каждую анашу.

– Ну, хозяин, за наш любимый мухтариат, чтоб ему гореть и на том, и на этом свете... За великого хана Эргаша, повелителя ишаков и баранов... Да не пропасть нам в расцвете йигитских лет!

Тут же налили по второй пиале и сразу выпили. Садыкджан почувствовал себя бодрее.