Поезд неожиданно замедлил ход.

– Банда на горизонте! = - закричали от паровоза.
– Полотно впереди разобрали!

Хамза вскочил, сунул в сапог карандаш и тетрадь. Затянул ремнем шинель. Схватил лежавшую рядом винтовку, щелкнул затвором, досылая патрон в патронник. Закрыл затвор. Спрыгнул на землю.

Степан Соколов уже бежал к эскадронным теплушкам.

– Выводить лошадей!
– кричал он зычным голосом.
– На конь!..

Много раз приходилось агитпоезду отбивать нападения басмачей. Но однажды...

Давали спектакль в десяти километрах от железнодорожной станции. Ночью из полуэскадрона, остававшегося охранять типографию и киноустановку, прискакал израненный всадник.

Бандиты захватили эшелон, все бойцы, сражавшиеся у вагонов до последнего патрона, погибли в неравном бою - басмачей было во много раз больше. Под угрозой расстрела на месте главарь шайки заставил паровозную бригаду развести пары. Эшелон угнали.

Долго и мрачно думал Степан Петрович Соколов о том, что делать дальше. Хамза предлагал вернуться на станцию, но Соколов принял другое решение.

Возвращаться было нельзя - басмачи могли снова нагрянуть. И Соколов решил обойти станцию через пустыню. Проводником вызвался быть молодой местный парень-туркмен Бешим. Все три спектакля - узбекский, русский и татарский - он неподвижно просидел около самой сцены, завороженно глядя на артистов.

К верблюдам, купленным на станции, чтобы привезти декорации и артистов, пришлось докупить в поселке, где давали спектакли, еще десяток. Степан Петрович собрал рано утром все три труппы, построил рядом полуэскадрон.

– Товарищи, нам предстоит совершить тяжелый переход через пески и пустыню. Возможна встреча с врагом. Не исключается, что многих будет мучить жажда... Но мы обязаны преодоь этот путь... Другого выхода нет. Нам нужно сохранить первые театральные труппы нового Туркестана.

По утренней прохладе удалось преодолеть довольно значительное расстояние. Но по мере того как солнце нагревало пески, дорога становилась все тяжелее. Вокруг, куда ни глянь, были одни барханы. Медленно переползал караван с одного гребня на другой...

...Почерневшие лица, пересохшие губы. Прошло несколько дней. Обессилели кони. Только надменные верблюды, ни на что не обращая внимания, спокойно шагали по пустыне.

Тучный певец Кары Якубов страдал от жары больше всех.

Сухощавый Хамза ехал рядом с ним.

– До колодца уже недалеко, - сказал он.

Якубов, тяжело дыша, молчал.

– Вода в колодце бывает сладкой, - вдруг произнес кто-то сзади.
– Воды, воды... Дайте, дайте...

Хамза оглянулся. Зульфизар, сидевшая на верблюде, делала какие-то странные движения, будто пила воду горстями, будто умывалась водой.

– Возьми, - сказал Хамза и протянул ей несколько маленьких плоских камней.

– Что это?
– прошептала Зульфизар.

– Положи под язык.

– Зачем?

– Утоляет жажду.

– Вода! Вода!!
– раздалось впереди.

Это кричал с вершины бархана Бешим. Он махал руками.

Хамза, подъехав к нему, увидел внизу колодец.

Кары Якубов неожиданно легко спрыгнул с верблюда и побежал к колодцу.

Степан Соколов, выехав перед колонной, поднял руку. Конь Соколова вздрагивал от нетерпения.

– Назад!
– скомандовал Соколов.
– Приказываю всем назад!

Кары Якубов упал на горячий песок и неподвижно замер.

Только пальцами рук он все еще продолжал бежать вперед - пальцы скребли песок.

– Первому взводу встать в боевое охранение!

Лошади, учуяв запах воды, рвались вперед.

Холодная прозрачная вода полилась в желоб. Бойцы задвигались, заволновались, окружили желоб. Все облизывали пересохшие губы... Зульфизар, опустившись на колени, прислонилась щекой к холодному желобу. Кары Якубов бросился было к воде, но тут же раздался окрик Соколова:

– Стой!

Хамза оттащил Якубова в сторону.

– Сначала пьют лощади, по два ведра, - приказал Соколов.

Первые две лошади пили, не отрываясь от воды... Бойцы смотрели на них с завистью. Соколов, взглянув на Зульфизар, погрузил флягу в воду, протянул стоявшему рядом Хамзе:

– Передай!

Хамза взял флягу. Зульфизар потянулась к ней, но рука Хамзы застыла в воздухе... Лошадь, которая пила первой, медленно опустилась на песок. Вторая, подняв голову от желоба, словно прислушиваясь к чему-то, захрипела, рухнула, задергала ногами в агонии, сверкая на солнце подковами. Круп ее сотрясался.