– Какой у вас разговор ко мне?

– Вы хотите поехать в Шахимардан...

– Хочу.

– Не делайте этого.

– Почему?

– Зная ваш характер и вашу вспыльчивость...

– Послушайте, товарищ Назири, вы пришли сюда воспитывать меня?

– Я пришел сюда, Хамзахон...

– Не называйте меня так!

– А как же называть вас?

– По фамилии.

– Хорошо... Так вот, товарищ Ниязи, я пришел сюда не для того, чтобы воспитывать вас, а для того, чтобы удержать от опрометчивого шага.

– Вы считаете его опрометчивым только потому, что сами хотите сделать то же самое?

– Откуда вам это известно?

– А откуда вам известно, что я хочу ехать в Шахимардан?

"Значит, Пулатов передал ему содержание нашего разговора, - отметил про себя Алчинбек.
– Значит, он знает, что Пулатов вызывал меня к себе... Что он знает еще?"

– Вы поэт, товарищ Ниязи, человек творческий, художественная натура... А я занимаюсь организационными вопросами.

Я скорее сумею навести порядок в Шахимардане.

– Вы уже делали это. И в результате погиб человек.

– К этой трагедии я не имею никакого отношения!

– У вас было первое заявление жителей Шахимардана. Вы успокоили всех...

– Я допустил тогда ошибку! Я же должен и исправить ее!

– Не кричите, Алчинбек. Вы же хотели, чтобы разговор был без свидетелей.

– Я проявил благодушие! Я готов получить за это партийное взыскание!

– Вы не забыли наш последний разговор у вас в кабинете?

– Нет, не забыл.

– Так с какими же глазами вы пришли сегодня ко мне?

– Я готов принести вам свои извинения...

Хамзе вдруг стал противен его собеседник. Он готов получить взыскание, он готов принести извинения...

– У вас есть совесть, Алчинбек?

– При чем тут совесть?

– После смерти Ташпулата вы не должны заниматься никакими делами, связанными с Шахимарданом.

– Скажите, Хамза, почему мы все время против друг друга?

– Это делает время, а не мы сами.

– Ведь мы были когда-то друзьями...

– Наша дружба расстроена не мной, а вами.

– Казалось бы, столько лет прошло... У других людей за эти годы дружба окрепла.

– Наша дружба во многом зависела именно от этих прошедших лет.

– Что вы имеете в виду?

– Революция, гражданская война, нэп. Эти события испытывали нашу дружбу.

– Вы, как всегда, все преувеличиваете, товарищ Ниязи... Мы вышли живыми из этих испытаний... и, казалось бы...

– Да, вы, Алчинбек, к сожалению, остались живы, - тихо сказал Хамза. Многие достойные люди сложили свои головы за эти годы, а вы...

Заместитель народного комиссара выпрямился. Губы его были плотно сжаты. Тонкие усы словно отделили нижнюю часть лица от верхней - два длиннохвостых мышонка осторожно подкрадывались по верхней губе друг к другу.

– Наверное, я все-таки напрасно пришел к вам...

– Наверное.

– Считаете меня своим врагом?

– Считаю вас врагом Советской власти.

"Он несколько раз повторял формулировки Пулатова, - прикинул про себя Алчинбек.
– Это тоже формулировка Пулатова?

Или его собственная?"

– Почему же Советская власть до сих пор доверяет мне такой важный участок работы, как руководство культурой и просвещением республики?

– На первых порах республика остро нуждалась в грамотных людях. Выбирать не приходилось... Но скоро необходимость в таких, как вы, отпадет.

– В каких таких?

– С гнильцой.

"Значит, он высказывает свое мнение, - мгновенно отметил Алчинбек.
– В учреждении Пулатова таких слабых выражений - "с гнильцой" - не употребляют. Значит, никаких конкретных улик против меня по-прежнему нет".

– У вас не язык, а змея.

– Я же скорпион.

– Это слово вы когда-то избрали для псевдонима, которым подписывали в Коканде свои фельетоны. Об этом знали многие.

– Но Шавкат узнал об этом от вас.

– Кстати, я не забыл ваши слова о маевке в Ширин-сае, которые вы сказали в присутствии Шавката.

– И я, товарищ Назири, не забыл.

"Теперь самое главное, - весь напружинился внутренне Алчинбек, говорил он с Пулатовым о маевке или нет?"

– Это было страшное обвинение. Я не придал ему никакого значения, потому что вы были слишком возбуждены. Хотя мог бы привлечь вас к суду. И вы были бы наказаны за клевету. Потому что суду нужны доказательства...