Санобар улыбнулась.

– Кто ты теперь?
– спросила она у подруги.

– Капланбек!
– ответила Мехри.
– Похожа?

– Курбаши Капланбек?
– переспросила Санобар.
– А почему ты о нем вспомнила? Разве он еще не попался?

– Попадется, еще как попадется, вот посмотришь!
– подмигнула Мехри, отклеивая усы.
– Он скрывается в Намангане. То ли дядя, то ли племянник у него там большой начальник. Говорят, что он в прошлую пятницу приезжал сюда, совершил паломничество к нашему мавзолею - гробнице святого Али.

При слове "гробница" печаль снова бросила черную тень на лицо Санобар, и в глазах ее заискрились слезы.

– Что с тобой все-таки? Из-за чего убиваешься? Стоит ли это твоих слез?
– снова принялась утешать Мехри подругу.

– Отец сказал, что он отведет меня к шейху Исмаилу, а шейх вымолит мне у аллаха прощение моих грехов.
– Неожиданно лицо ее стало серьезным, глаза сверкнули, и она, ударив ладонью по колену, решительно сказала: - Нет у меня никаких грехов!

Выйду замуж за Алиджана и поеду с ним в город - учиться пению. А к шейху не пойду. Лучше умру, чем буду служить этому противному Исмаилу!

Мехри, глядя на Санобар, удивленно спросила:

– К шейху? Смотрителю гробницы шейху Исмаилу? Что это на старости лет Шадман-ака с ума спятил?

– В последнее время он стал каким-то непонятным. Вечно на языке у него святые и пророки, а за шейха Исмаила готов отдать жизнь... Он очень стал бояться голосов, которые раздаются по ночам из гробницы...

– Знаешь, - улыбнулась Мехри, - что сказал мне мой Амантай об этих голосах?.. Он сказал, что это кричат сами шейхи.

И еще он говорил, что вот было бы хорошо, если бы люди собрались ночью, поймали и проучили какого-нибудь из этих крикунов.

Вот тогда бы эти голоса и приумолкли.

– Что ты говоришь?! Как можно так даже думать?
– побледнела Санобар. Это грех, большой грех!

– А почему нельзя? Знала бы ты моего Амантая... Вот парень! Ничего не боится. Он только стал волноваться о том, что не дает о себе знать Ташпулат-ака... Но шейхи, говорит, тоже чего-то забеспокоились. В Шахимардан будто бы едет какой-то большой человек... Жаль, имя я его забыла. Шейхи вроде здорово боятся этого человека. Он какой-то большой начальник в Самарканде, чуть ли не народный комиссар просвещения... А про все твои дела, если ты согласна, я расскажу Амантаю. Мы тебя в обиду не дадим.

Мехри прытко вскочила с места и набросила на голову паранджу.

– До чего мне надоела эта мерзкая попона, - сморщилась она.
– Таскаешь ее на себе, как будто ты лошадь. Мы с Амантаем уже решили, что сразу же после свадьбы торжественно сожжем этот глупый балахон...

– Куда ты спешишь, посиди еще немного, поговорим, - Санобар взяла подругу за руку.
– Выходит, твой Амантай еще не знает о том, что мы решили с Алиджаном?

– Мой Амантай и твой Алиджан друзья? Друзья. Мы с тобой подруги? Подруги. Ручаюсь, что Амантай знает уже обо всем.

– Мехри!
– прижала руки к груди Санобар.
– Ничего не рассказывай Амантаю о шейхе Исмаиле, Я не хочу, чтобы Алиджан знал об этом. Может быть, все еще обойдется.

Мехри, чтобы успокоить подругу, сказала:

– Не бойся, Санобар, все будет хорошо. Отец для своего дитя может даже трон смастерить, но счастья не построит. Каждый сам кузнец своего счастья. Наши ребята выручат тебя.

И так же, как появилась, Мехри снова через окно выбралась во двор.

Несколько лет назад басмаческое движение в Ферганской долине в основном было ликвидировано, но остатки банд все еще продолжали рыскать в горах. Днем они отсиживались в ущельях, а по ночам занимались поборами, отнимая у местного населения еду и скот. В Шахимардан прибыл отряд особого назначения, который занялся выявлением басмачей в округе и припрятанного ими оружия.

В ту пору так случилось, что отец Алиджана, Арсланкул-ака, взял у одного бая на откорм восемь овец, две из которых должен был потом оставить себе. Алиджан всю зиму откармливал их. Поскольку двор их был за три версты от реки, он возил воду на осле, погрузив на него два кувшина. В зимнюю стужу одежда на Алиджане покрывалась ледяной коркой, руки и ноги стыли, коченели и болели нестерпимо. Но, думая о том, что весной ему достанутся две овцы, он терпеливо сносил все эти муки.

Однажды в дом к ним явился тесть беглого курбаши Каримберди, Джалал, и сказал отцу Алиджана: "Отдай одну овцу, а то ребята в горах совсем изголодались". Арсланкул-ака сказал, что овцы принадлежат сыну Алиджану. Джалал молча ушел.

Ночью явились восемь вооруженных йигитов и забрали обеих овец. Алиджан почернел лицом. Выращенных им в муках овец бандиты сожрали, как говорится, за один присест.

Через несколько дней с мешком зерна он ехал на мельницу.

Около двора Мамаджана, где в это время стояли на постое красноармейцы, Алиджана окликнули. Слово за слово - разговорились. Потом один из красноармейцев, человек в белом халате, повел его в дом, осмотрел обмороженные руки и лицо, помазал лекарством и велел прийти завтра. Алиджан пришел, красноармеец в белом халате опять помазал лекарством и снова завел разговор. Он спрашивал Алиджана, где он живет, кто его отец, где скрываются басмачи, откуда у него такие страшные раны?